Несомненно, князь Владимир расценил царские подарки унижением достоинства. Он ждал, что повышение его статуса, получившее благословение от митрополита, будет юридически закреплено в завещании Ивана IV, составленном после рождения царевича Дмитрия, и, соответственно, Дмитровский удел отойдет в его пользование. Расчеты князя Владимира и его матери не оправдались, и между братьями наметилось охлаждение, которое затем вылилось в открытое неповиновение.
Весной следующего 1553 г. в государстве началось «нестроение». Автор Летописца Русского связывает «огневую немочь» царя с тревожным известием, полученным из казанских земель, помещая оба сообщения под одним заголовком: «Вести из Свияжска и болезнь государя». В качестве связующего звена компилятор использовал цитату, которая отсылает читателя к третьему эпизоду, предшествовавшему двум первым: появлению в Москве Матвея Башкина, положившего начало делу о ереси заволжских старцев.
В хронологическом порядке события развивались следующим образом. В Великий пост, т. е 13 февраля, на заутрене к священнику кремлевского Благовещенского собора Симеону обратился некий сын боярский Матвей Башкин. Исповедуясь, он высказал Симеону свои сомнения по вопросам нравственности. Башкин напомнил священнику о его обязанности блюсти паству и соблюдать заповедь Христа: «Возлюби искряннего своего, как самого себе». Через неделю, 20 февраля, в столице получили известие из Свияжска о восстании «арских и луговых людей», которое привело к фактической утрате завоеваний в Казани, а 1 марта государь заболел «огневой» болезнью.
Летописец объединяет эти события, объясняя «нестроение» в Казани и «немощь» царя Божьим наказанием за гордыню и неблагодарность: «И в нас явились гордые слова, а не благодарные, и учали особ мудры бысть, забыв еваньгильское слово: хто хощет в мире сем мудр быти, буй да будет»{303}. Компилятор почти дословно процитировал старца Артемия{304}, привлекавшегося к церковному суду в декабре того же года по делу Башкина. Очевидно, по мнению современников, болезнь Ивана IV являлась Божьим наказанием за гордыню и неблагодарность, проявленную по отношению к ближнему своему, попечением которого была добыта победа над Казанью, то есть князю Владимиру.
Царь был так плох, что все были готовы к смертельному исходу. Дьяк Висковатый «вспомяну государю о духовной; государь же повеле духовную совершити, всегда бо бяше у госудрая сие готово»{305}. Надо полагать, речь шла о завещании, составленном в октябре 1552 г. после рождения царевича Дмитрия. Из слов интерполятора Царственной книги можно понять, что, после того как царь распорядился «совершить» завещание, некто посоветовал привести к присяге бояр, дворян и князя Владимира. Скорее всего, такая очередность в крестоцеловании была вызвана тем, что содержание «готовой» духовной грамоты шло вразрез с интересами князя Старицкого. Советники царя не исключали возможности негативной реакции со стороны двоюродного брата государя. Вечером того же дня в присутствии Ивана IV крест целовали дьяк Висковатый, князь И. Ф. Мстиславский, князь В. И. Воротынский и другие «ближние» люди. На следующий день присягу от прочих бояр и дворян принимали князь Воротынский, а дьяк Висковатый держал крест.
Разногласия возникли на третий день болезни государя, когда содержание завещания стало известно широкому кругу придворных. Некоторые из влиятельных лиц, в том числе князья Дмитрий Курлятев, Иван Пронский, Иван Ростовский, казначей Н. Фуников, поп Сильвестр и другие, высказывали недовольство или уклонялись от крестного целования. Они не хотели поначалу присягать Романовым, считая кандидатуру князя Старицкого более приемлемой в качестве регента, но в конце концов уступили.
Князь Владимир был призван целовать крест в последнюю очередь. Присягнувшие к тому времени бояре силой заставили его дать клятву: «И одва князя Володимира принудили кресть целовати, и целовал крест по неволе». Однако его мать, княгиня Ефросинья, отказалась приложить к документу фамильную печать. Трижды ходили к ней бояры, но слышали от нее только «бранные речи». Переговоры царских парламентариев с княгиней Старицкой завершились не позднее 12 марта. Княгиня отдала печать, но добавила, что клятва, данная «по неволе», ничего не значит. Формально правда была на стороне княгини по двум причинам. Во-первых, шел пост, во время которого запрещалось давать клятву{306}. Во-вторых, князь Владимир не достиг двадцатилетнего возраста (родился в июле 1534 г.) для исполнения процедуры крестоцелования, что рассматривалось как присяга «по неволе»{307}.
Источники не сообщают, на каких условиях княгиня Ефросинья пошла на уступки, но, несомненно, достигнутая договоренность получила отражение в документе, датированном 12 марта 1553 г. Подписывая крестоцеловальную запись и привешивая к ней фамильную печать «на малиновом снурке», князь Владимир не только давал клятву на верность царю, царице Анастасии и царевичу Дмитрию, но и оговаривал свои удельные права, согласно которым он мог держать «воевод с людьми», а также «суд чинить по старине в правду»{308}.
Государь все еще был болен, когда царская чета отправилась на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь. По дороге государь остановился в Троице-Сергиевском монастыре, где провел три дня, «опочиваючи себе: бо еще был не зело оздравлен». Здесь он беседовал с опальным монахом Максимом Греком. Инок стал отговаривать государя от далекой поездки в сопровождении жены и младенца. Он советовал исполнить обет другим богоугодным делом: «пожаловать и устроить» тех вдов и сирот, чьи мужья и отцы сложили головы в боях при взятии Казани. Максим Грек, видя упрямство царя, предрек ему: «Аще не послушаеши мене по Бозе советающаго ти, и забудеши крови оных мучеников, избиенных от поганых за правоверие, и презреши слезы сирот и вдовиц и поедеши со упрямством: ведай о сем, иже сын твой умрет и не возратитися оттуды жив». В число вдов и сирот, не получивших справедливого вознаграждения после завоевания Казани, вошли княгиня Ефросинья и князь Владимир.
Свое пророчество монах передал государю через князя Андрея Курбского, постельничего Алексея Адашева, царского исповедника Андрея Протоповова и «презвитера» Иоанна князя Мстиславского{309}. Видимо, Максим Грек намеренно передал свою угрозу устами четырех человек, тем самым сделав предсказание достоянием гласности. По крайней мере один из них — духовник князя Мстиславского — не мог не поделиться новостью со своим патроном.
Пророчество Максима Грека сбылось. Царевич Дмитрий погиб 6 июня при странных обстоятельствах на реке Шексне, рядом с Горицким монастырем, устроенным трудами княгини Старицкой. Смерть невинного младенца свершилась в день памяти преподобного Варлаама Хутынского, одно из чудес которого связано со спасением преступника от смерти через утопление и попущением такой же казни для невинно осужденного. Преподобный Варлаам объяснил ученикам, что преступник осознал свои грехи, и Господь спас его, но попустил невинному умереть, чтобы впоследствии тот не стал дурным человеком.
Современники событий крайне скупо говорят о смерти царевича Дмитрия, ограничиваясь простой констатацией факта, либо обходят его молчанием. С. Б. Веселовский привел сообщение одного хронографа о том, что «царевич был обронен мамкой в Шексну при пересадке из одного судна в другое»{310}. Свидетель происшествия князь Курбский обвинил в смерти младенца самого государя: «Его же (Дмитрия. — Л.Т.) своим безумием погубил»{311}.
