— Вот, Бенито, — сказал алькальд, завершая свой рассказ, в котором, как уже заметил читатель, мы передаем лишь неизвестные нам ранее детали, — какие у нас дела… Самой тяжелой утратой для всех была смерть нашего дорогого Росендо. Но, помня, чему он нас учил, мы пашем землю и так вот здесь живем…
Бенито вернулся домой. Полуденное солнце сверкало над острым пиком Руми. Завет старого алькальда прозвучал наказом для его приемного сына. Дух Росендо еще жил в этом мире, вознесшись на вершину вечной горы. С нежностью вспоминая его, Бенито исполнился еще большей любви к земле и к детям земли, которых не покорили никакие беды. Ложась на шуршащие простыни, он подивился, как тиха его скорбь о Росендо. Но потом понял, что это не полная утрата — дух Росендо остался в общине. И с этой мыслью он спокойно уснул.
XXII. Несколко дней
На следующее утро Бенито почувствовал, сколько им пережито за последние два дня. Он выстрадал исход общины, прошел через годы ее борьбы, разделил с нею тревоги и горести и почерпнул новые силы в животворящей мощи земли. А теперь, под навесом, пока солнце завладевало пампой и тень жалась к горам, его ждали все оставшиеся в живых Маки и еще Чабела, Эулалия, Маргича, Порфирио Медрано, Доротео Киспе и другие общинники. Хуанача радостно угощала их. Потом вышел Бенито, без пончо, в красном шелковом платке, небрежно обвивавшем шею, и широкополой шляпе немного набекрень. Вид у него был хоть куда, и гости оживленно зашевелились. Он приветствовал всех и с каждым перекинулся словом.
— А, Порфирио Медрано!.. Наш дорогой Росендо тебя очень ценил. Он мне однажды сказал в шутку: «Порфирио не сдвинут с места и десять быков».
Порфирио отозвался:
— Да, Росендо был прекрасный человек, но для меня пришли дурные времена, мне перестали доверять… Мой сын Хуан пошел по свету искать свою судьбу, да так и не вернулся. Я уж поседел от горя, а больше всего от недружелюбия общины, ведь я так ее любил…
Бенито, приблизившись к Чабеле и обняв за плечи, сказал:
— Все мы натерпелись. Я не собираюсь произносить громких слов, но, думаю, кое-что можно придумать… Ну, а ты, Доротео? Я слышал, ты был молодцом…
— Кое-что сделали мы с ними…
Доротео кивнул на двух бывших бандитов, прижившихся в общине. Чабела заливалась слезами и вытирала их передником.
— Да, мне рассказывали, — подтвердил Бенито. — А это и есть знаменитый Валенсио?
Валенсио с удивлением смотрел на человека, одетого как надсмотрщик, но по всей видимости — своего. Бенито тоже оглядел его с ног до головы, и этот наивный и свирепый парень ему понравился. Потом заговорила Эулалия, как всегда многословно поведав о смерти Аврама и исчезновении Аугусто. Хуже всего, что Маргича осталась без мужа. «Горе и горе, одно горе». Маргича ничего не сказала и только смотрела на Бенито большими печальными глазами. Бенито вздохнул:
— Я очень скучаю по ним обоим. Ведь я их любил, одного — как брата, другого — как племянника. Аврам, из нас самый старший, научил меня объезжать лошадей, Аугусто уже тогда знал в них толк и сам хорошо ездил. Жаль, что Аврама и Аугусто нет!
Все просили его рассказать о себе, но он ответил:
— Как-нибудь потом, это целая история… В общем, пошел я вдоль горной цепи на юг и добрался до Хунина. Оттуда — в Лиму, из Лимы в Кальяо, потом в Трухильо, там поступил в армию. С войсками был в Кахамарке, стал сержантом, и вот я у вас… Еще бы мне не знать, что такое горе! А рассказывать слишком долго…
Поговорили и о делах общины. Гости приходили, уходили. Когда остались немногие, Бенито попросил проводить его на скотный двор. Пастухом был все тот же Иносенсио, который, надо думать, и родился с кнутом в руке. Он очень обрадовался Бенито и признался, что ему было худо без него, когда их согнали с родных мест. Бенито взял лассо и тут же доказал, что по-прежнему владеет им. Ликованию доброго Иносенсио не было предела, когда друг спросил у него имена всех коров, и он обстоятельно сообщил, что вот эту зовут Тростинка, потому что ей очень нравится тростник, а другую — Смирная, потому что она все сносит от него, а третью — Совушка, потому что как совы всю ночь кричат, так она всю ночь мычит; а вон ту — Краснушка, она ведь совсем рыжая. Бенито Кастро одобрил имена и пошел в пампу, провожал его старший сын Хуаначи, паренек пятнадцати лет, в честь деда названный Росендо. Неподалеку паслись кони, и Доброволец сразу завязал с ними знакомство. Дальше они встретили стадо овец, которых погоняли дети. Бенито подарил одному из них металлический свисток, давно припасенный для такого случая, и малыш засвистел, краснея от радости и смущения, а Бенито заверил, что у него это выходит на славу. С юным Росендо они дошли до самых развалин, потом пересекли всю пампу, до пруда. Солнце уже поднялось высоко. Бенито достал из кармана большие часы и сказал, что пора домой. Общинники смотрели на него из окон, а мальчик чувствовал себя очень важным, шагая рядом с таким замечательным человеком.
Когда Бенито обедал у очага вместе с Себастьяном Помой, юным Росендо, его младшими братьями и Хуаначей, которая подавала им еду в больших мисках, пришла Каше с матерью. У них было письмо. Мать сказала, что дочка вот уже несколько лет ходит в город справляться на почте, нет ли ей письма от мужа, Адриана Сантоса. В конце концов письмо пришло. Не смея открыть его сама, она принесла письмо к общинникам. Один из них с большими предосторожностями вскрыл конверт кончиком мачете, вынул открытку, завернутую в бумагу, и сказал, что открытка красивая, а бумага эта — кусок газеты, чтобы она не помялась, но не письмо, потому что письма пишутся от руки. Того же мнения были и остальные общинники. В то время никто не собирался в город, чтобы показать письмо Корреа Сабале, а священник появлялся в Янаньяуи только на праздники, так что они просят Бенито просветить их. Мать объяснила все с большой обстоятельностью и вручила конверт, добавив:
— Мы все уложили точно так, как было…
Бенито осмотрел с обеих сторон открытку и затем развернул бумагу.
— Это письмо, написанное на машинке. Есть такие машинки, пишущие…
Каше расплылась в радостной улыбке.
— «Трухильо, 27 августа 1925 года, — внятно читал Бенито. — Дорогая Касимира Лума, это письмо пишет для меня дон Хулио, который работает у нас, на канализации. Чтобы ты знала, что такое канализация, я тебе скажу: это такие канавы, куда кладут трубы, и по этим трубам должна идти грязная вода. Трухильо — большой город, никогда раньше я не видел такого большого города. Я работаю землекопом, рою канавы. Нас много на этой работе, и мы получаем один соль восемьдесят сентаво в день. Труд нелегкий, но и заработок приличный. Дон Хулио хотел писать на свой манер, как говорят сеньоры, но я ему велю все записывать, как я говорю, чтобы ты могла меня понять. Кормит нас одна сеньора по имени Николаса, берет немного, а дает фасоль, которую здесь все едят, рис и кусок мяса. Я накопил сорок солей, и было бы больше, если бы мой друг Пабло мне не сказал: «Пойдем в кино». Мы пошли, и я заплатил тридцать сентаво, как и он, за вход в задние ряды. На белом полотнище стали показывать фигуры, и это называется «картина». Люди куда-то идут, иногда дают друг другу пинка, а то скачут на конях и стреляют. Вот ловкачи! Но никто не ездит без седла и почти что голый, как Валенсио. Мне эта картина в общем понравилась, но я подумал про себя: а что же Каше? Надо вернуться с денежками, пока все не растратил. И я больше в кино не пойду, хотя Пабло говорит, что есть другие картины, очень хорошие. Работы здесь кончатся через две недели, и я поеду рубить сахарный тростник, чтобы там что-нибудь заработать, и потом вернусь. На днях мне понравилось зеркальце с каемкой, она совсем как серебряная, и я купил его за один соль, пусть пока лежит, привезу в подарок. Дома я оставил свое кожаное лассо с хорошим кольцом, оно висит на гвозде за дверью. Попроси отца или кого другого размотать его и смазать жиром, а то кожа затвердеет и испортится. Я хочу сохранить это лассо — мне его дал тайта Росендо, когда позволил в первый раз гнать скот в Норпу. Свой барабан я тоже оставил и думаю вот, как он там? Лучше отдай его тому, кто умеет играть, послушаешь и меня вспомнишь. Я тебе больше ничего сказать не могу, днем я на работе, а как иду домой, тут и думаю про общину. Припоминаю, как я расседлывал коня, и от чепрака несло потом, и овцы заходили в загон одна за одной, и у пруда в Янаньяуи так красиво. Ночью я сильно скучаю по тебе, но на все говорю одно: вернусь, мужчина должен иметь терпение. А пока надо работать больше. Так что ты знаешь, что я еду рубить сахарный тростник. Начну с мачетеро, но говорят, что можно подняться до перевозчика или помощника на сахарном заводе и получать два соля в день… Не плачь, Касимира, я вернусь. Привет всем. Пишет тебе твой муж, который тебя любит и по тебе скучает. Адриан Сантос».
