Пока суд да дело, Рита рассказывает о жизни соседей — впрочем, достаточно далеких, — со многими из которых семейство Медрано познакомилось на похоронах. В доме есть уже дверь, и они спокойно оставляют детей одних.
Хавьер Агиляр сдержан и мрачен. Он глядит тяжелым взглядом, потупив глаза, опустив голову. Кажется, будто что-то затаилось в его душе. «Да, этот индеец не святой, — говорит хозяин, дон Рикардо, — по лицу видно».
Но за ним ничего плохого не знают. Он живет в Янго со своими сыновьями, Сиксто и Баши, и женщиной, которую он привел с ярмарки в Сауко. Его прежняя жена умерла, и с этого началась весьма запутанная история. Неподалеку от Янго, за горой, живет старик Модесто, известный скупердяй и колдун. Никаким достойным мужчины делом он не занимается. Сам пасет овец, поспешая за ними вялой мелкой побежкой, сам прядет гибкими пальцами шерстяную кудель, и за спиной в мешке огромным узлом лежит уже готовая пряжа, которую он мотает в поле, зацепив концом за ветку. Возвращается старик к вечеру, запирает скот в овчарню и идет в свой маленький каменный дом. Там он один, никто к нему не ходит. За каменным забором, напротив овчарни, у него огород, где растут капуста, перец и лук, а охраняет его серая змея саженной длины, породы коламбо, которую он так и зовет Коламбой. Каждое утро, перед тем как идти на пастбище, старик относит ей остатки еды. «Коламба, Коламба», — зовет он дребезжащим голосом. Змея неторопливо подползает к нему, он обвивает ею руки и шею, ласкает ее и потом уходит, оставив еду. Когда он хочет особенно побаловать Коламбу, он дает ей молоко или свежие яйца. В огород никто не сунется, змея на страже и готова жестоко иссечь хвостом всех, кроме старого Модесто. По воскресеньям овцы остаются в загоне, а старик сидит дома, разве что выйдет покопаться в огороде. Люди покупают у него шерсть и материю или меняют их на тушеное мясо с овощами. Деньги он считает с жадностью. В должное время стрижет овец, причем ему помогает сестра Више и другие женщины, которых он призывает для такого случая. Шерстяную ткань Модесто, как мы видели, ткет сам. Рассказывают, что иногда, по воскресеньям, он выносит ее из дома и развешивает на изгороди и на кустах, окружающих его жилище; весело пестреют черные, бурые и серые пончо в зеленую и желтую полоску, малиновые одеяла с синей и белой каймой, серые витые шнуры, белая чесаная ткань для рубах, синяя для штанов, красная для юбок. Старик прохаживается возле своего добра, внимательно разглядывает его и гнусавит: «Ах, хороши, хороши, хороши!..» Модесто невысок, лицо у него худое, непроницаемое, большой рот презрительно кривится. Нельзя сказать, чтобы он бывал грустен или весел, лишь по летучим искоркам в его взоре, когда он говорит: «Хороши!..» — можно заметить, что в эту минуту ему весело, да еще когда ласкает Коламбу. Из-за всего этого слава скупца и колдуна легко прилепилась к нему. Человек, не знающий женщины, живущий один и беседующий со змеей, не может быть добрым христианином. Колдун, да и все тут. И вот в доме Хавьера Агиляра стали говорить, что эго старик «съел» жену Хавьера, покойницу Пету, потому что она умерла нелегкой смертью, у нее вздулся живот; в нем словно кошки скребли, а в последнюю минуту у нее свело руки и ноги. И однажды, чтобы отомстить, Сик-сто и Баши взяли и подожгли дом колдуна. Со змеей они не стали связываться. Модесто пошел к хозяину, и дон Рикардо попытался выяснить дело. Братья были очень молоды, и потому все решили, что их подослал отец.
— Нет, хозяин, нет, тайта, — отнекивался Хавьер. — Я их не посылал… Я совсем ничего не знаю… Им самим вздумалось пойти… — И он хмуро смотрел под ноги дону Рикардо.
А тот настаивал:
— Зачем же они это сделали ни с того ни с сего? Как им могло прийти в голову, что несчастный Модесто убил их мать?
Братья разревелись:
— Он колдун… Он нашу маму съел, пришел и съел…
А Модесто, казавшийся еще меньше под огромной
связкой шерсти, причитал:
— Нет, тайта, я не колдун… Меня ненавидят зря, просто ни за что.
Дон Рикардо, несмотря на подозрения, вынужден был оставить в покое Хавьера, обязав его лишь возместить ущерб Модесто, а детей наказал. Потом послал всех троих чистить зерна кофе на дальней плантации в Сайте. Чтобы снять с кофе скорлупу, его надо бить в огромной ступе толстым деревянным пестиком.
И еще во многие истории попадал Хавьер Агиляр, а уличить его ни в чем было нельзя. Вот, например, что недавно случилось. Всякий, кто убил пуму, получает от поместья жеребенка или кобылку, смотря по тому, самца он принес или самку. Кайо Ширана нашел на лугу задранного пумой осла и пришел к хозяину просить яду. Потом он говорил, что запрятал яд ослу в грудь, когда тот уже был наполовину обглодан. Но в конечном счете пуму убил Хавьер. Кайо увидел его, когда он свежевал тушу. Оба явились к дону Рикардо. Хавьер показал шкуру, пробитую пулей около брюха.
— А туша осталась в ущелье! Конечно, пума пошла туда пить, это всегда бывает от яда, и умерла. Я так четверых выловил. Отравленные пумы всегда умирают у воды. Хавьер выстрелил в нее мертвую, она уже не шевелилась… — уверял Кайо Ширана.
— Тогда была бы опалина, — доказывал Хавьер, а Кайо возражал:
— Ясно, ясно! Ты выстрелил в нее издали, чтобы опалины не было…
— Конечно, издали, но она была живая. Я пошел искать быка и увидел пуму. Про твоего осла я и не знал ничего… А на ту сторону ущелья пума не ходила, она ведь слышала шум…
Ничего нельзя было установить. Решили дать кусок пумьего мяса собаке, чтобы посмотреть, отравленное оно или нет, но кондоры и вороны уже управились и с пумой и с ослом, оставив от них чистые косточки. Пришлось отдать жеребенка Хавьеру Агиляру.
Вот какие истории рассказывала Рита.
Прошли месяцы, и зацвел маис, пожелтела пшеница. Когда наступила пора, всей семьей принялись убирать урожай. Вечером, когда Рита и дети уже возвращались домой, Хуан с Симоной начинали гоняться друг за другом в поле.
— А вот обниму, красотка!
— А не обнимешь…
Все повторялось снова, как в милое, далекое время: земля, жатва, любовь. Им казалось, что они в Руми, и это их радовало.
На молотьбе крестьяне помогали друг другу; обычай этот назывался минга. Хуан, Симона и Рита ходили молотить к другим, и за это люди пришли им помочь.
Чича, приготовленная женщинами, покраснела и настоялась, и Хуан приглашал соседей не столько на работу, сколько на пир…
Все, даже мрачный Хавьер Агиляр, веселились, плясали, бегали, кричали от радости, забывая о своих печалях и 6 том, что земля — чужая, урожай придется делить…
Когда провеяли пшеницу, в Сольму приехал хозяин, дон Рикардо, чтобы сосчитаться. Забрав свою половину, он потребовал еще почти столько же за предоставленные услуги, и новым арендаторам остались лишь самые крохи. Рита призналась Хуану и Симоне:
— Я слышала, как вы говорили о родителях, но не сказала ничего, чтобы не огорчать вас зазря. Такой у нас дон Рикардо. А если у кого остается зерно, он должен продать его по цене, какую ему скажут…
Что ж им было делать? Они устали бродить без крова, и, когда снова начались дожди, Хуан Медрано запряг быков, провел борозды и разбросал семена. Он любил землю и считал, что как бы ни сложилась жизнь, трудиться на земле — лучшая доля для мужчины.
XX. Сумальякта и странные сеньоры
Праздничный город буквально кишел индейцами. Деметрио Сумальякта, проходя несколько навеселе мимо какого-то дома в предместье, вдруг остановился: в шуме и гаме он расслышал голос, не достигавший его слуха уже много лет и все же знакомый ему. Амадео Ильяс досказывал какую-то историю, а обступившие его люди в пьяном возбуждении просили поведать им что-нибудь еще.
В узкий просвет ночи вплыл воздушный шар из разноцветной бумаги, яркий и легкий, похожий на странную рыбу. Двое пьяных чоло закричали:
— Держи!
