— Видишь? Вот что значит говорить все честно и обращаться на самый верх. Кто такие, по-твоему, соответствующие власти? Министры… Он их спросит: а как там дела? Чтобы у меня не было неподходящих людей! Это он для приличия скажет «неподходящих», нельзя же ему говорить: «воров» или «жуликов»! Увидишь, Росендо, все у нас переменится. Уж справки-то наведут, а я народ подговорю, чтобы ничего не скрывали…
Время шло, но перемен не было. Выпустили мошенника Киньеса, который сказал, уходя, что умный человек долго сидеть не станет. Через несколько дней он высвободил пастушонка Педро, с которым подружился в неволе. А Хасинто Прието получил извещение, что его переводят в столицу департамента, где он предстанет перед тамошним судом. Он страшно раскричался:
— Не верю! Ничему не верю! Где же правда? Где честные люди? Всюду одни жулики, все продались богачам. Богатый убьет — и ничего. А бедный даст кулаком, и его обвинят в убийстве… Где равенство перед законом? Ничему не верю! Убивайте меня, если хотите!
Крики его раздавались по всей тюрьме и слышны были на улице.
— Судите меня! Все равно я отсюда выйду и накую ножей! Накую ножей и кинжалов и раздам народу! И динамиту подложу, пускай все пропадает пропадом! Дикаря сажают в тюрьму, а сами воры, сами разбойники, и еще закон им помогает! И супрефект, и судья… Кровопийцы они, так им поддержка! На что же нам родина? Объясните мне хоть кто-нибудь! Вот перебить бы всех воров и жуликов, тогда была бы родина. Ну, я их еще прикончу, разбойников…
Прибежали охранники и стали колотить его прикладами. Отступив в угол, Хасинто дрался с ними, как бык со сворой псов, но их было много, и в конце концов он упал без чувств. Его потащили в карцер и снова били на особой штуке, вроде спортивного коня, которая не дает ни сесть, ни встать.
Вышел он оттуда совсем поникший и несколько дней сторонился всех в камере и во дворе. Шагал он уже не так твердо, словно ботинки стали ему тяжелы. Дикарь отозвал его как-то и сказал:
— Дружище, письма ты писать не хочешь, но ведь им можно просто заплатить. Я дам тысячу солей, они сразу все забудут и выпустят тебя.
— Спасибо, — ответил Хасинто, — хоть обидно мне, что правды не добился…
И через неделю он вышел, вконец сломленный тюрьмой.
У других все было по-прежнему. Появились новые узники и через несколько дней рассказали о себе; их слушали внимательно хотя бы потому, что речь шла о том, другом, вольном мире. Скоро и к ним привыкли, и жизнь снова потекла бесцветно и тоскливо.
Росендо эта жизнь представлялась совершенно пустой и бесплодной. Как-то его навестила старуха Росария, морщинистая и сгорбленная. Ходить ей было трудно, и алькальд был глубоко тронут таким вниманием. Внучок его уже немного говорил и бегал за овцами, играя в пастуха…
Однажды во вторую камеру, где сидел Росендо, привели Дикаря, который раньше сидел в четвертой. Власти считали их теперь сообщниками, а главное, им хотелось вовлечь алькальда и всю общину в атмосферу разбоя. Те, кто побывал в тюрьме, знает, что перемещения узников обычно означают перемены в деле. Васкеса обвиняли во всех грабежах и смертоубийствах, которые случались в округе за последние годы. Обвинили его и в нападении на курьера. Однако доказать ничего не удалось. Дикарь утверждал, что все найденные у него товары он купил у Хулио Контрераса; судья вызвал его, но Волшебника не смогли найти. Говорил Дикарь спокойно и столь властно, что ему и тут верили. Судья не слишком старался, ибо знал, что разбойник у него в руках. Порою он даже давал понять, что обвиняет, в сущности, Аменабар. «И чего ты связался с общиной?» — как бы укорял он. Но для верности и для того, чтобы притянуть к преступлению Росендо, Дикаря обвинили и в том, что он участвовал в «беспорядках», послуживших причиною смерти одного из служителей закона. Его еще раз допросили и перевели к старому алькальду.
С темным, обветренным лицом и, как всегда, одетый в черное, Дикарь слился бы с мраком камеры, если бы не сверкал его здоровый глаз и не белели так ярко зубы. Властный и пылкий голос понравился Росендо, и алькальд поверил, что человек этот от природы добр. Порою казалось, что все злодеяния забыты и он снова — тот юноша, который собирал навоз, чтобы заработать матери на хлеб. Как бы то ни было, бодрость его и воля заполнили тесную камеру, и Росендо, признав, что так оно и должно быть, тихо сидел на своей постели и жевал коку. Новые соседи ладили, но нельзя сказать, чтобы они были во всем согласны.
— Ух! — кричал Васкес. — Видел бы ты, старик, как мы напали на Умай! Ну и верещали же донья Леонор, ее дочка и служанки!
— Что ж хорошего? — отвечал Росендо. — Убили двух надсмотрщиков, а они ведь из бедных, как мы, только с пути сбились…
— Жалеешь ты всех, Росендо, это тебя и губит! Надо бить без пощады…
— Чтобы убивать бедных, богатые бедными и пользуются…
— А, плевал я на бедного, если он дурак!
И беседа на этом прекращалась.
Однако Росендо все больше восхищался тем, как умеет Дикарь подчинить себе чужую волю. Он редко прибегал к угрозам, но влияние его росло. Даже начальник тюрьмы, под предлогом допросов, вызывал его в свой кабинет и оставлял там с посетителями. Охранники ходили для него в лавку и не всегда брали деньги. Один из них признался, что Оскар Аменабар платит некоторым стражникам за усиленный надзор над таким опасным преступником, но Дикарь переманил к себе всех не столько деньгами, сколько храбростью, спокойствием и каким-то особым обаянием. Скажем сразу, что богатым он не был. Он всегда делился с товарищами, а свою долю тратил не считая. Из четырех тысяч, принесенных Доротео, одну он подарил Хасинто, две заплатил Корреа Сабале, а оставшуюся роздал заключенным, охранникам и прохожим, которых за чем-нибудь посылал. Потом Дикарь получил еще одну тысячу и весть о смерти Волшебника. Деньги тут же разошлись, а весть он смаковал долго. Заметим, что Касьяне он давал деньги всякий раз, как она навещала его с сыном. Но двести солей он припрятал.
— Эти деньги, — говорил он алькальду, — нужны мне па хорошее дело.
Однажды алькальд сообщил ему, что к нему кто-то пришел.
— Женщина? — спросил Дикарь.
Да, только я не знаю, как ее зовут.
Дикарь разволновался.
— Что-то мне чудится, это Гумерсинда…
Через два часа он вернулся и сказал:
— Да, Росендо, это она и есть, моя настоящая жена. Мы с ней жили в Туко, помнишь, я рассказывал? Она тоже сидела в тюрьме. Когда она услышала, что я арестован, она пришла из самой Кахабамбы. И не повторишь, сколько она мне всего порассказала! Хорошо хоть вылечилась, ушла от судьи и теперь замужем за сапожником. Она много перемучилась. Плакала так сейчас, я и сам чуть не заплакал. Обнял я ее, и мне показалось, что я свою счастливую пору обнимаю. Она хотела остаться со мной, уйти от мужа, помогать мне тут, но я не разрешил. Пускай живет спокойно и не знает, что я ее люблю. Со мной ей хуже будет. Дал я ей двести солей, и она ушла. Тяжело было отпускать, очень я ее люблю, но ей такое не вытянуть…
Дикарь все время думал о Гумерсинде и чуть было не послал за ней, но в воскресенье вместе с общинниками пришла Касьяна, он поиграл с сыном, который уже вставал на ножки, и сказал, что мальчик вырастет сильным и смелым. На другой день велел раздобыть денег — «на хорошее дело».
Пришел Корреа Сабала и сообщил, что Оскар Аменабар выставил свою кандидатуру в сенат от провинции. Отец его был в Лиме, и никто не знал, сколько времени он там останется, кроме одной француженки, его возлюбленной. Предполагалось, что он занят делами, по письма домой приходили все реже. Недруги говорили, что успел он немного: добился посылки войск для поимки Васкеса и всеми правдами и неправдами домогается высокого покровительства для сына. Жена, осведомленная добрыми людьми о его занятиях, собралась в столицу с одной из дочек. Ему совершенно незачем было дольше там оставаться, но он писал, что следит за учением Хосе Гонсало и готовит избирательную кампанию. Столь убедительные доводы успокоили доныо Леонор, но от поездки все же она не отказалась.
