— Бывает же! — сказал Педро, все больше восхищаясь.
— Еще не то бывает! Что-то мне сдается, похождения мои не кончились. Не из таких я! Вот это фокус с деньгами, а есть и с кладом, и с наймом дома, и с фальшивым серебром, и другие… Этому, первому, как видишь, меня научил Гонсалес, большой плут, а прочим — один его знакомый… Лучше всего с кладом, только тут нужны хорошие помощники. Хотел было я разыграть здешнего священника. Пришел к нему простак простаком и говорю: «Отец, был я вчера на мессе, и показалось мне, что у вас тут в церкви клад. Наверное, иезуиты закопали». Их всегда хорошо помянуть, про них слава ходит, что они много чего позакопали. Священник заволновался, а я ему и рассказал, как я нашел десять, кладов, и предложил искать ночью, днем там полно богомольных старушек. Сперва он со мной ходил, потом утомился и оставил меня одного. «Ну, Абсалон, думаю, дело в шляпе!» У меня был приготовлен ящик, обитый кожей, со всякими фальшивыми драгоценностями. Выкопал я глубокую яму, поставил его туда, но так, чтобы видно было — кто-то здесь рыл. На другой день иду к священнику и говорю: «Отец, мы на верном пути, там что-то есть, земля разрыта». Он со мной пошел и сам светить стал, а я себе копаю, тружусь и взываю ко всем святым. Ну, зазвенела кирка о ящик, я и кричу: «Матерь божия!» Перекрестился, руки сложил, гляжу вверх, и священник за мной. Вытащили мы ящик, понесли к нему в дом. В ящике были две резные шкатулки, чаша и еще кое-что, все блестит, как золото. Яму мы закопали, и я говорю: «Отец, сдадим государству, как по закону». А он мне отвечает: «Что ты, сын мой, сам же говорил — это закопали иезуиты, причем же тут государство? У меня есть друзья, я это тайно продам, и мы поделимся». Вижу, все идет хорошо. Говорю своему помощнику: «Езжай в столицу и шли мне скорей телеграмму, чтоб я выезжал по торговому делу». Я думал прийти с телеграммой к священнику и сказать, что уезжаю, он пускай все продаст, а мне мою часть выдаст наперед. Конечно, он бы меня надул, но солей пятьсот дал бы. А помощник телеграфировал прямо ему: «Передайте Киньесу жду торговым делам». Видал такого идиота? Священник думал, что про нас с ним никто не знает, и перепугался. Я у него уже вытянул двести солей, но он на меня донес, а клад сдал. Потом мне сказали, что священник сначала вызвал ювелира, и кислота разъела мои драгоценности, как бумагу. Власти тоже их проверили, а я сказал, что не отвечаю за тех, кто зарыл подделки, но эксперты признали, что ящик пролежал в земле не больше десяти дней. Меня и посадили за мошенничество… Ну ничего, я выйду… У меня знакомства большие, да и про священника я немало знаю… Не выпустят— порасскажу про него, помяни мое слово… А для фокуса с серебром нужно, чтоб торговец был поглупее, но это бывает… Вот послушай-ка…
Время прогулки кончилось, и узников развели по камерам.
Один только ночной дождь стучал одинаково и в тюрьме и на воле. Монотонно, как всегда, он барабанил по крышам и лужам. А если шел днем, заключенных не выводили гулять, и они глядели на него сквозь решетку из своего двойного заточения. Казалось, клубок свинцовых нитей никак не размотается, и все шуршит, шуршит. Холодная сырость и злая скука пробирали до костей.
Как-то под вечер совсем измученный узник уставился Росендо в глаза, словно искал в них ответа. По-видимому, он был безумен и бормотал: «Да, да…» А потом: «Кровь течет…» Он вспоминал хижину в пуне, о чем-то спрашивал, объяснял, что пончо у него хорошее, длинное, только не свое, а мертвеца, как ни бейся, не вытащишь из коки. В коке этой — кровь, там и маленький мертвец и большой. По ночам большой мертвец его душит, а он ему говорит: «Кыш!» Его били по голове, и он видел звезды. У него паслись две овечки, а мертвец не ходит, он летает. И ослик у него был, ел из рук соль, и мертвец на него глядел… «Тайта, он хочет меня убить за черную овечку… Мертвец, мертвец…» Безумец припал к груди алькальда, и тот обнял его, словно спасая от мертвеца. Индеец заплакал, заплакал и Росендо.
Шестерых индейцев, в том числе — двух женщин, обвиняли в бунте и нападении на жандармов. Родом они были со склонов Суни. В тюрьме индейцы ели раз в день пшеничные зерна, которые варились в очаге, сложенном в углу двора, и держались вместе, не расставаясь, словно беда связала-их в единый сноп.
Четверо жандармов, набирая рекрутов, ехали по Суни и уводили с собой молодых парней. Индейцы подстерегли их у дороги, накинули на них лассо и стащили с лошадей, а парни убежали.
Сидели они уже два года. Дело их должно было разбираться в Пиуре, центре северной военной зоны. «Где ж эта Пиура?» — спрашивали они. Им отвечали, что она далеко за горами и за большой пустыней. Значит, далеко… Они не верили и при случае спрашивали снова. Им отвечали то же самое: «Да, далеко».
И все же им хотелось туда попасть. Они не думали, что так уж тяжко согрешили, а дома некому растить хлеб, семьи бедствуют, скот болеет. Им хотелось туда попасть и узнать свою судьбу, но никто не вспоминал о них.
В воскресенье один индеец говорил другому, обвиненному в членовредительстве:
— Когда ты будешь с судьей говорить, Филомене надо бы прийти и поплакать… Пускай побольше плачет, он и смилостивится…
Через несколько дней заключенного этого вызвали, и у ворот тюрьмы раздался пронзительный, долгий, раздирающий душу плач…
Старому алькальду стало немного стыдно, но он понимал, что такое рабство.
Однажды вечером по мощеному двору зацокали копыта. Потом еще громче они зацокали по улице и затихли вдали. На другой день во двор не выводили, якобы опасаясь дождя. Но Корреа Сабала пришел к Росендо и сказал:
— Вас не выводят из осторожности. Осталось мало охранников, сорок человек уехали, — говорят, на поимку Васкеса…
Новость переходила из камеры в камеру. Узники любили Дикаря и считали его мстителем за обиженных.
— Да здравствует Дикарь!
— Пусть придет Дикарь! — кричали они и трясли тяжелые двери. Трещало дерево, звенели ключи и цепи. Часовые стали стрелять, узники попрятались. Пули пробивали двери и с глухим стуком впивались в противоположную стену.
Дни проходили, один другого печальней, строгий режим не отменялся. О преследователях Дикаря никто ничего не знал. Супрефект, под предлогом волнений, сажал людей десятками. За освобождение он брал по пяти солей, а смутьянов не щадил. Хасинто Прието громко требовал, чтобы его пустили к Росендо. Крики отдавались эхом в старых стенах…
В конце концов Росендо научился слушать торжественный голос стены. Стена — безмолвный страж, холодный часовой, и в ее немой истине скрыта мука неподвижной схватки. Чтобы это понять, надо долго пробыть в смертельной тишине одиночества. Росендо осознал это, когда сломился его голос, когда стало некуда смотреть и не для чего распрямлять спину.
XII. Валенсио в Янаньяуи
Живот у Касьяны все рос, натягивая широкую шерстяную юбку, движения становились все медленней, грудь набухала. Сейчас они с Паулой и с детьми остались без хозяина. В теле ее билась новая жизнь, а в мире, вовне, жилось плохо, бедно, и казалось, что убогое их сиротство тоже вызревает во чреве бытия. Что будет с Дикарем? Что будет с Доротео? Сестры издавна знали душевную боль и не любили болтать по-пустому, пока беда не явилась въяве.
Как-то к Пауле пришел новый алькальд.
— Вот, Паула, — сказал он, — Доротео ушел, замены себе не оставил и не заплатил за те дни, что он нс работает. Ты знаешь, у нас в общине принято это возмещать. И еще, как на беду, обе вы пришлые, и ребятишки ваши работать не могут. Я на совете отстаивал, чтобы вам вашу долю выделяли, но рехидоры боятся. Правда, народ поуспокоился, когда уехал Аменабар, а все ж разное говорят.
Сестры молчали, не зная, что сказать, и не совсем понимая, к чему он клонит.
— Худое это дело… Я им на совете говорил, что Доротео не от безделья ушел, а с отчаянья. Но ведь он мог что-нибудь прислать… Вы ничего о нем не знаете? А во-обще-то идите за своей долей. Вы обе работали. За детей, конечно, должен бы отец работать, ну, на сей раз простим. Я там выделил вам картошки. Собрали мы мало, на другой год лучше будет. Холод стоял сильный, и не умеем мы еще эту землю обрабатывать.
