Артемио молчал, и ободренный Гойо продолжал:

— Вот вы кричите, а скажите-ка, что бы вы сами сделали? Пусть каждый скажет, по очереди…

Молчание сгустилось, и Гойо, прежде чем сесть, насмешливо заметил:

— То-то и есть! Других ругать легко, а самим-то решать потруднее. Кто хочет сказать?

Вопрос его звучал, как издевка — видно было, что сказать не хотел никто. Снова воцарилось молчание. И вдруг заговорил Херонимо Кауа, лучший из охотников, у которого недавно отобрали ружье:

— А уйти мы не уйдем, не отдадим им землю. Мы ее защитим. Никто ее забрать не сможет, если все возьмемся за мачете, за камни, за дубинки, у кого что есть. Ружья у меня уже нету, а праща при мне…

Поднялся шум. Одни поддержали Херонимо, другие — нет. Недавний приезд вооруженных всадников показал силу Аменабара. Кто-то крикнул, что надо бы купить ружья на общинные деньги. Другой ответил, что ни денег, ни времени не хватит. «Четырнадцатого придут, два дня осталось». И тогда одна из женщин тихо поднялась. То была Касьяна. Услышав слова «два дня», она поняла, как велика опасность, и подумала о Васкесе. Надо сделать, как он велел, — пойти и сказать ему. Она незаметно выбралась из толпы и через несколько минут, еще слыша гул голосов, вышла на дорогу, ведущую в горы. Когда на площади шум немного улегся, Аугусто сказал:

— Вчера я был в поместье. Придет двадцать человек тамошних и двадцать жандармов с винтовками. Что им наши пращи?

Кто-то выкрикнул, что драться все же надо, но тут встал Порфирио.

— Я был солдатом, хотя и не в армии. Легко сказать: пращи, мачете! Они к нам и не подойдут, они будут стрелять издали. А потом, вы же их знаете, перебьют женщин и детей…

Доротео Киспе предложил:

— Позовем нашего друга Дикаря! У него и люди и оружие…

— Да, да! Позовем!

Вся община поднялась, как волна. Росендо медленно встал, снял шляпу, сурово взглянул из-под седых волос, и все умолкли.

— Нет! — воскликнул он. — Я б и сам хотел, чтоб он пришел, но это будет хуже. Это будет конец нам всем, всей нашей общине. Одних убьют, других уведут в тюрьму, третьих — в поместье. А если мы их побьем, мы протянем месяц… или три… от силы шесть… потом придут войска и нас уничтожат. Мы можем обработать землю в Янаньяуи. Побеждают те, кто обрабатывает землю. Пока что земля у нас была хорошая. Теперь не так… Но и плохой она не будет.

Общинники всегда думали о земле и верили в нее или хотя бы надеялись. Многие согласились с алькальдом, земля им все ж осталась и обработать ее можно, не так уж она плоха. Они любили жизнь, любили сеять и жать и не хотели с этим расставаться. Да, Росендо прав. Но согласились не все. Кто-то крикнул:

— Старый трус!

Не совсем трезвый Эваристо Маки вскочил и принялся размахивать руками:

— Эй, кто кричал? Выходи… Выходи-ка! Померяемся силой!

Росендо снова встал. Сын его все еще орал и грозил, но алькальд кивнул силачу Кондоруми, и тот ударил пьяного в челюсть. Росендо спокойно сел. Враги его притихли: он призвал к порядку собственного сына, а оскорбления словно и не слышал. Другие общинники просто посочувствовали ему. Никто больше не выступил, только несколько человек делали знаки молчальнику Мардокео. Но он все жевал свою коку и никого не замечал. Тогда Росендо сказал:

— Что ж, если не все согласны, давайте голосовать. Кто за то, чтобы драться? Поднимите руки.

Вслед за Херонимо поднялось рук десять, потом, поколебавшись, к ним присоединилось еще несколько общинников: в разных концах площади рук семь-восемь потянулись к покрытому тучами небу, по которому широкой кистью прошлись сумерки. Ко всеобщему удивлению, Мардокео не шевельнулся. Что это с ним? То все дичится, а теперь и совсем его не поймешь. Раз он так обижен, ему бы и сражаться с обидчиками.

Дальше все шло довольно гладко. Некоторые считали, что лучше бы подождать, пока дон Альваро уточнит, какой работы он от них хочет за то, что оставил им часть земли и пастбищ, другие — их было больше — с этим не согласились. Когда Аугусто сообщил, что помещик собрался приобрести шахту, никто не посмел и слова сказать. Общинник Амбросио поддержал алькальда:

— Уйдем-ка, пока он сюда не явился и нас не угнал. А то дожди застанут без крова.

Эти доводы всех убедили. Исход назначили на завтра и решили во что бы то ни стало уйти всем к четырнадцатому. Народ был в горьком разочаровании. Бывает так: решение примут и сами тому не рады. Община решила сдаться, уйти, а хотели все иного, но никто уже ничего не предлагал. В таких случаях люди норовят свалить на кого-нибудь ответственность, и понемногу, исподволь, словно подводное растение, стала разрастаться вражда к алькальду и рехидорам. Тем временем стемнело, померкли веселые краски стен, расплылись очертания деревьев, лишь высокая, еще без крыши школа желтела во мраке. Принесли эвкалиптовой коры, повсюду зажгли большие плошки, отблески огня затрепетали на лицах, заплясали тени. Подальше, за плошками, уже ничего не было видно, разве что прямоугольник света — окно часовни да большая мерцающая звезда. Холмы и горы исчезли. А Касьяна в это время была уже высоко, у первых каменных предгорий Руми. Она подумала, не горит ли деревня и не вернуться ли ей, но увидела, что свет не движется, все поняла и пошла дальше, не отдыхая, хотя от усталости кровь громко стучала в ушах. Она любила общину и хотела ее спасти. Камни ранили босые ноги, ветер хлестал спину, по она взбиралась по склону, придерживая юбку, чтобы не зацепиться.

Когда кора хорошо разгорелась, алькальд заговорил о выборах совета на следующий год. Так бывало всегда, и общий совет, довольный и жатвой и скотом, выбирал тех же самых, разве что менял одного из рехидоров. Росендо, как мы знаем, не сменили ни разу. Но сейчас недовольство росло, народ мог и воспротивиться. Поднялся страшный шум, люди повскакали с мест.

«Пускай уходят!», «Нам нужны новые люди!», «Не хотим их!», «Долой Порфирио Медрано!». Другие защищали их. Народ спорил, кричал и препирался не хуже, чем в любой из палат, издающих законы в цивилизованных странах. Оппозиция выставила кандидата: «Выберем Доротео!» Ведь именно он предложил позвать Дикаря и не сдаваться. И вот недовольный народ хотел его выбрать за то, что сам же отверг. «Да, да, Доротео!» — кричали все громче. Доротео молчал, ухмыляясь и хитро прищурившись. Толстый, чуть сгорбленный, крупноголовый, он сейчас особенно походил на горного медведя, вставшего на задние лапы. «Доротео алькальдом!» — кричал народ. Росендо спокойно взглянул на всех и сказал:

— Доротео будет хороший алькальд. Проголосуем…

Но Доротео попросил слова.

— Не могу я, — сказал он. — Да что ж это такое? Я худо-бедно умею молиться и землю обрабатывать, а править я не обучен. Куда мне! Вот Росендо — другое дело…

Недовольные призадумались. Если выдвинут их, им придется сказать то же самое. Когда сам отвечаешь, понятней и чужая ответственность. И все же кое-кто кричал: «Долой!», «Не справились!», «Долой Медрано!», «Долой старика!». Какая-то женщина приблизилась к алькальду. Это была Чабела. В свете пламени лицо ее грозно хмурилось. Ветер рванул пончо, и она вскинула к небу тощие руки:

— Кто справится лучше Росендо? Сколько я себя помню, он творит добро и никому не сделал зла. Он состарился, служа общине. И теперь он боролся, он больше всех страдал, он лучше нас всех! Другие старики по домам сидят, а он то и дело в город ездил. Как он мог их убедить, кому мог жаловаться, когда они ничего не слушают? Он ради нас сколько изъездил и в дождь и хворый, все из-за нас. Вот и сейчас мы его ругаем, а он и не сердится, сидит, на посох свой оперся, потому что он добрый и прощает зло. Да нет, никто не пойдет против него. Разве есть среди нас такой трус мужчина, чтобы его обидеть? Разве есть среди нас женщина, которой он не отец? Останется он, останется с нами, наш добрый алькальд Росендо…

Почти все подняли руку за доброго алькальда. Поднял и Мардокео. Росендо встал, снял шляпу, и его седая голова окрасилась отблеском пламени, словно склоны Урпильяу в час заката.