Эулалия отошла, громко сетуя, но муж ее, Аврам, велел ей замолчать. Она помнила, какая тяжелая у него рука, и перестала плакать.
Аугусто пробирался через пуну, минуя проезжие дороги. К вечеру он увидел равнину Умай и спустился к ней по крутому ущелью, где было столько травы и камней, что копыта не скользили. Потом он завел коня в кустарник, привязал его короткой веревкой и сидел в кустах, пока не стемнело. Как прекрасно было вокруг! Пел сверчок, и все напоминало о счастье. Он молод, верней — они молоды (как хороша Маргича!) и вправе радоваться жизни. Но дед сказал: «Тяжек наш долг». Хороший старик дед! Похож на мудрого, много потрудившегося вола. Женщина и придает тебе сил, и их же отнимает. А все ж хорошо с ней. Аугусто в первый раз шел на такое дело и жалел, что у него нет револьвера. Поймают — убьют. Он непрестанно думал об этом: убьют, если поймают. У него один лишь мачете в кожаных ножнах… Против револьвера или карабина с ним не пойдешь. А сейчас лишняя тяжесть. Поймают — убьют… «Тяжек наш долг». Маргича, Маргича. Надвигается тьма, давящая тьма, подруга Дикаря и Наши, усталых полей и любителей неизведанного…
Аугусто вышел ей навстречу и, пробираясь сквозь кусты ежевики, добрался до лошадиного пастбища. Почти ничего не было видно. Пастбище рассекала сбоку аллея, черные тополя уходили во мрак. Вдалеке заржали кони. Аугусто лег на землю у стены, радуясь, что совсем стемнело. Неподалеку засветилась сигарета. Два всадника, словно тени, проехали мимо и остановились в самом начале аллеи, шагах в десяти от Аугусто, в пятидесяти — от его коня.
— Погаси сигарету, еще выстрелят…
— Да что ты! Ружей у них нет, а Дикарь вряд ли вмешается. Это все нервы доньи Леонор.
— Дон Альваро тоже говорил, чтобы мы были осторожны… Дай-ка мне бутылку, глотну…
— Где-то конь скачет…
— Верно.
Сквозь плотную тьму Аугусто видел лишь огонек сигареты. Прислушавшись, он с трудом различил топот копыт. Наверное, это надсмотрщики — индейцы или чоло. У них у всех слух острый. Всадники отхлебнули по глотку, потом вынули карабины. Хорошо смазанный затвор легко щелкнул. Топот приближался. Коней шесть-семь скакали совсем близко,
— Стой!
Кони все скакали.
— Стой! — И выстрел огласил тьму.
Отряд остановился.
— Кто идет?
— Здешние мы…
— Кто именно?
— Мендес.
Один из часовых поскакал навстречу отряду. Послышался смех, и кони двинулись ко второму часовому.
— Эй, Мендес, чего не останавливался? На, глотни-ка…
— А вы строги!
— Приказ такой. Сколько вас?
— Семеро. Храпун, бедняга, плох.
— Храпит много?
— Да нет, ему спину сломали.
— Сломали спину?
— Его вчера со скалы сбросили, когда он там проверял, как индейцы воду берут. Распустились!
— Пули хорошей заждались! А вы что сделали?
— Хотели мерзавцев перебить, но они разбежались.,
— Мы б их отыскали, да дела не позволяют…
Новоприбывшие признались, что уже осушили бутылочку, и поехали дальше. Еще долга слышался цокот копыт и неясный гул беседы.
Аугусто решил пойти за ними, держась возле стены, чтобы собаки, стерегущие поместье, не услышали его шагов за стуком копыт. Он перелез через две-три ограды, разделявшие поля от пастбищ, и, когда всадники въехали в ворота, юркнул в сад, — где сладко пахло персиками и лимонами. Аугусто проголодался и съел персик-другой. Теперь ему не было страшно — в самом поместье, где ржали кони и кричали люди, шаги его не слышны. Поблизости кто-то запел. Он пошел на голос, держась стены сада, и увидел окно, освещенное пузатым фонарем. Полупьяный певец пытался петь ярави[29]. Часовые ели, одни — стоя, другие — за столом, беседуя с теми, кто раньше был в комнате. Аугусто не мог разобрать ни слова и решил, что больше ничего не узнает.
Время шло. Певец замолчал, выпил и снова затянул свою песню с пьяными переливами.
Два надсмотрщика вышли на галерею, посмотрели в сад и направились в ту сторону, где притаился Аугусто. Он похолодел. Бежать нельзя, собаки почуют. Значит, надо совсем сжаться. Он сел на корточки, а те двое дошли до стены, сделали еще несколько шагов, топая коваными сапогами, и остановились. Слабый свет фонаря падал на их широкополые шляпы.
— Слушай, Мендес, при этом, который поет, болтать не надо. Кто его знает — может, притворился пьяным, а сам слушает! Дон Альваро говорил, индейцы — народ хитрый, кто-нибудь ихний тут есть среди слуг. Что-то мне не нравится этот пьяный. Пришел невесть откуда, сказал — из рудников. Дон Альваро его и нанял, ему шахтеры нужны… Пройдоха он и вроде бы мрачный какой-то. Не из шайки ли Дикаря…
Аугусто узнал по голосу одного из часовых. Мендес ответил:
— Доведут они меня, гады! Чего с ними возятся? Влепить бы хоть этому пулю…
— Да я ничего толком не знаю… Просто не нравится он мне. Если тебе стрелять захотелось, иди забирать землю в Руми…
— А когда это?
— Четырнадцатого. Вот вы приехали, скоро еще приедут, всего нас будет два десятка. И супрефект приведет двадцать жандармов. Индейцы-то вряд ли что затеют, а вот если Дикарь вмешается…
— Что ж его не ловят?
— Кто, жандармы? Они бы рады. Он над ними прямо измывается, только страшно им. Да и мало их против его шайки. Тут бы вызвать войска, а это уж дело другое. Дикарь помог пройти в сенаторы дону Умберто дель Кампо-и-Барросо. Ничего фамилия? Когда были выборы, этот дон Умберто хотел приехать в город, но боялся, что его там убьют. Тогда его помощники послали за Дикарем, и тот ему дал пятнадцать своих головорезов… Ну, с ними, конечно, Умберто не тронули. Вот в чем беда… Он даже дона Альваро не боится, один во всей провинции, кроме этих Кордова, но им-то скоро конец…
— А земли Руми…
— Перейдут к дону Альваро. У Дикаря от силы человек двадцать, и ружья не у всех, а нас — четыре десятка…
— Зато стрелять они умеют…
— Ничего, мы им всыплем.
— А откуда известно, что Дикарь может вмешаться?
— Волшебник выведал у одного из банды. Только скажи своим, чтобы не слишком болтали при этом типе… Сам видишь — пьет, чтоб его не боялись… Ни про жандармов, ни про что!..
— Если он такой ненадежный, лучше бы его не брать. Чего доброго, выстрелит в спину самому дону Альваро!
— Вот именно, надо хозяину сказать…
— Может, он-то и не подослан, а индейцы тут ходят сами…
— Нет, мы собак спускаем, у нас четыре пса! Сейчас они на цепи, чтобы своих не перекусали, пока мы съезжаемся, а потом спустим… Да и не сунутся они после Мардокео. Привязали к эвкалипту и высекли!
— Оно верно, а лучше бы все же выйти и пошарить… Там и увидим…
Сердце у Аугусто мучительно сжалось. Надсмотрщик задумался было над советом Мендеса, но ответил с насмешливой улыбкой — то ли он не верил в шпионов, то ли не хотел, чтобы к нему, главе надсмотрщиков, лезли с поучениями:
— Ты прямо как донья Леонор — ха-ха! Она боится, что сам Дикарь сюда к нам заявится. Тут ему и сенатор не помог бы, у нас целое войско! Всыплем по первое число… ха-ха! А тот полоумный еще воет?
Приятели вернулись в комнату, где все поели и теперь резались в карты, кроме пьяного, по-прежнему тянувшего песню.
— Заткнись! — прикрикнул главный надсмотрщик.
Кони уже были в конюшнях, тишина сгущалась, и прерывали ее лишь редкие голоса. Аугусто решил, что пора идти, снял сандалии и тихо покрался назад. Когда он снова перелезал через ограду, от нее откололся кусок и на землю с шумом посыпались обломки. Раздался злобный лай, и через стену перепрыгнул рыжий пес. Аугусто отпрыгнул в сторону. Пес успел вцепиться ему в пончо, но лезвие мачете вонзилось ему в шею, он взвыл и покатился по земле. Все это произошло в одно мгновение. В доме забегали, закричали, хриплый лай рассекал тьму.
— Спускай собак!
Аугусто не мог совладать со своим отяжелевшим телом, но все же собрал силы и во внезапном озарении кинулся вперед. Он петлял, возвращался на старое место, бегал от стены сада до конюшни. Свистели пули. Лай уже не был слышен. Быть может, псы — за его спиной? Нет, они сбились со следа. Его уловка удалась; кажется, одна собака еще захлебывается гневным лаем у садовой стены. И люди там — наверное, они решили, что шпион прячется среди деревьев. Подбегая к кустарнику, Аугусто испугался, не ушел ли конь. Но конь был здесь, он увидел его сквозь ветки и, вскочив в седло, пустился вскачь раньше, чем собаки, ведомые нюхом, свернули на извилистую тропку и побежали к пуне. Уже наверху он услышал, как они лают там, на равнине, и как вслепую стреляют надсмотрщики. Пули пролетали над ним. Он знал, что преследователи могут выбрать эту тропу, и тогда его уж точно схватят. Добрый конь, громко сопя, взбирался по склону. К счастью, никто не гнался за ним. Еще минуту — и он свернет с тропки. Наконец перед Аугусто, разрезая пуну, открылась ровная дорога на Руми. Ветер выл и хлестал по лицу. Аугусто его не чувствовал. Когда он въезжал в деревню, уже светало. Он показал деду окровавленное мачете.
