Лошади, коровы и овцы остались в загонах, только ослы, пользуясь свободой, ушли куда-то в теплую долину реки. В одном загоне десять индейцев склонялись над овцами, щелкая большими ножницами, и по деревне плыл острый запах шерсти. В другом Клементе Отеиса с помощниками клеймил скот. Посреди загона пылал огонь, на котором раскаляли клейма, а скотину валили рядом петлей или просто руками. Отеиса работал споро. Схватив быка за рога — верней, за рога и за морду, — он пригибал ему шею, пока тот не падал. Поединок проходил в молчании, мускулы у бойцов вздувались, а толстые жилы испещряли туго натянутую кожу. Бык или корова валились наземь, и клеймо, шипя и дымясь, оставляло у них на боку две буквы — О и Р, обозначавшие не имя человека, а общину Руми. В конюшне Аврам Маки, Аугусто и еще несколько общинников укрощали жеребцов. Росендо ходил из загона в загон, хвалил, давал советы, управлял. Общинники, не занятые на особых работах, собирали бобы в огородах и молотили их палками на маленьких гумнах. Телята, жеребята, клейменые коровы и объезженные кони расхаживали по деревне и по жнивью, и те, кто полюбопытней, останавливались у ворот и глядели, что это странное творится в загонах. Животные дичились недолго. Они легко перенимали братскую близость с человеком. И солнце сияло весь день, даря радость.

Протанцевав полночи, Лаура Пименталь кое-как добралась до ложа, где нежилась Мельба Кортес.

— Ах, что я тебе скажу! — с восторгом вскричала она.

Мельба привстала, обнажив великолепную грудь.

— Что случилось?

— Ах, просто не поверишь!

— Скажи, в чем дело.

— Такого можно натворить!

— Да говори же!

— И все зависит от тебя, от тебя одной…

— Ну, говори, не томи!..

Лаурита села на кровать, Мельба откинулась на подушки, и подруги принялись сладостным шепотом обсуждать свои мечты и планы.

Аугусто Маки, окрыленный доверием старших, ехал в горы на объезженном коне. По этой самой дороге проползла когда-то предвестница беды. Аугусто не хотел утомлять коня, но тот легко шел вперед. Когда ветер, прошелестев жнивьем, засвистал в скалах, устремленный вдаль взгляд Аугусто заметил что-то неладное: вроде бы исчезли межевые камни, что шли от ручья к Вершине. Он пригляделся — и в самом деле нету. Тогда он натянул поводья и стремительно поскакал вниз.

— Тайта Росендо, тайта, они камни убрали!

Алькальд решительно встал.

— Общинники! Общинники! — крикнул он. — Все идем ставить камни! Идем!

— Идем! — твердо сказали общинники.

Много часов подряд они собирали по склону камни и складывали их в островерхие горки от ручья до Вершины. Не ведая козней закона, они думали, что предотвратили удар. Горки — все одной высоты — вырастали на прежних местах.

Индеец Мардокео был прост, как его работа, а делал он циновки и веера из тростника, что растет у озера Янаньяуи. Циновки побольше устилали полы у богатых, на циновках поменьше спали бедные, набросав на них шкуры и одеяла, а грубыми веерами раздували огонь в очаге. Мардокео стоял на коленях у мягкого вороха стеблей, точно и медленно переплетал их, и перед ним возникала циновка, желтовато-зеленая, как болото. Росендо подошел к нему.

— Есть у тебя веера и циновки поменьше?

— Наберем…

— Грузи их на осла и вези в Умай. Сперва — к индейцам, потом — в хозяйский дом. Индейцев спроси — так, между делом, не видали они Волшебника и Гарсиа. Поговори с хозяйкой, доньей Леонор, и пройди на кухню. Слуги узнают, что ты из Руми, и скажут, что там затевается…

Мардокео призадумался. Не годится он для этих дел… Ему бы тростник резать да циновки плести и продавать… Его лицо, иссеченное и выдубленное ветром плоскогорья, стало непроницаемым.

— Рехидоры решили, чтобы ехал ты, — продолжал Росендо. — Все мы должны спасать общину.

Что мог возразить на такие речи тот, кто умел лишь плести циновки и продавать их?

— Ладно, — сказал он.

Мельба Кортес обольщала Руиса и сладкой речью, и большим декольте. Она говорила, что ей не хватает его, что она восхищается его талантом и силой, и в порыве страсти отдавалась ему, а иногда нежно сетовала, что они все же не так счастливы, как могли бы. Грубый, неуклюжий Руис пыхтя целовал трепетную розу и клялся, что сделает для нее все, ибо любит ее больше всего на свете.

Рамон Брисеньо предстал перед хозяином в страхе и сомнении. В кабинет он вошел, словно в логово пумы. Он не знал, о чем пойдет речь, но подозревал. Хозяин, посылая за ним, выразился так: «Чтобы сейчас же пришел, мерзавец!» Теперь дон Альваро сидел за большим столом, скрестив на груди руки. На столе были чернильница, хрустальное пресс-папье без единого чернильного пятнышка и свечка в подсвечнике в виде птичьей лапы. Когти кондора впивались в глиняную скалу.

— Объясни-ка мне, — сурово сказал хозяин, — вот эту песенку.

И он стал напевать:

В небе звездочка мерцает,

тебя никто не узнает:

твои щеки похудели,

как опара, вспух живот.

Рамон не понял, смеяться ему или бежать отсюда. Спев песню, хозяин остался по-прежнему суров и глядел на пего в упор.

— Давай объясняйся, — повторил он.

Рамон отер пот с золотисто-коричневого лица уголком пончо.

— И не стыдно? Объясняй, объясняй, — настаивал строгий голос.

Рамон начал что-то плести, а хозяин слушал, наслаждаясь его смущением. Вот как действует на людей мощь и слава дона Альваро. Сегодня он был особенно доволен собой. Когда Рамон замолчал, ничего толком не сказав, хозяин засмеялся.

— Ах ты, негодник!.. Обрюхатил Клотильду! Ха-ха!.. Ладно, не убью тебя за это. Она любимая служанка Леонор, вот и тебя возьму к себе на службу. Вы все, Брисеньо, люди верные, а лучше твоего отца никто не стрелял…

Рамон молча кивал, не в силах справиться с удивлением. Ему ничего не сделали, и хозяин смеется…

— У меня в Руми пасутся очень дикие коровы. За ними надо бы присмотреть. Я тебе выделю несколько человек и карабин дам.

Потухшие было глаза Рамона ярко сверкнули,

— Да, хороший дам карабин. И научу из него стрелять. Кто тебя тогда одолеет? Никто и не сунется, все тебя будут бояться…

Хозяин всегда так подначивал пеонов и заодно их разделял — одни чувствовали себя выше, другие ниже.

Он вынес из своей комнаты новенький винчестер с желтым прикладом и велел Рамону следовать за ним. Они вышли из дома и остановились на холме. В отдалении паслось небольшое стадо овец. Рамон боялся, что у него получится плохо и хозяин раздумает давать ему карабин. У его дяди водилось ружье, и целиться из него было совсем нетрудно. Однажды на охоте он даже подстрелил оленя. Хотя на самом деле он только раздробил зверю ногу, остальное доделали собаки. Карабин может отдавать в плечо сильнее, гляди еще выскочит из рук. Очень он сложный и таинственный…

Дон Альваро медленными движениями показал ему, как укладываются шестнадцать патронов в магазин. Потом отвел затвор, и яркие патроны вылетели наружу с резвостью кузнечиков. Парень смотрел как завороженный. Хозяин окинул его взглядом профессионала и сказал:

— А ну, попробуй сам…

Рамон поспешно схватил карабин. Нельзя было сказать, что он слишком легкий; скорее, вес оказался таким, как он ожидал. Взял Рамон и патроны, холодные, блестящие, золотистые. Один за другим он закладывал их в обойму. Устройство было умным и точным. Рамона оно страшило и притягивало. Дон Альваро снова забрал у него оружие.

— Теперь целишься… Вот так, чтобы эта мушка оказалась посреди прорези, по центру цели. Потом нажимаешь курок. Попал бы в овцу, но зачем их много убивать! Выстрелю в воздух…

Пуля врезалась, наверное, в склон отдаленной горы. Разбредшееся по холмам стадо пасла девочка; услышав грохот, она стала поспешно собирать его.