Время шло незаметно, и краски заката расцветили западный край неба. Мимо проезжал верхом, направляясь в пуну, губернатор Сенобио Гарсиа, с тремя людьми, все с карабинами. Гарсиа заметил Дикаря, поздоровался с Росендо, но не остановился — то ли не посмел взять при всех разбойника, то ли просто опешил. Васкес положил руку на револьвер и глядел им вслед, пока они не скрылись далеко за пригорком, а потом снова заговорил, прямо глядя на алькальда:
— Что вы хотите от меня, дон Росендо? Чтобы я вернулся к хозяину? Он уже у себя дома, такой депутат долго не продержится, его не переизбрали, своих выставили. Да как к нему пойти? Теперь все иначе. Тогда я был еще ничего, а сейчас и впрямь дикарь… Если камень вниз покатился, ему все равно разбиться или на лету, пли на самом дне. Так и я все качусь ко дну, к могиле… Что поделаешь!
Росендо Маки озабоченно постукивал о сандалию можжевеловой палкой. Наконец он сказал:
— Я вот что надумал: сам знаешь, мы тебя всегда примем. Брось эту жизнь — попробуй, а? Стал бы на земле работать. Оно конечно, взять тебя непросто, у нас тут судьи есть, дело тонкое. Узнают — обвинят нас, что преступников укрываем.
Дикарь невесело улыбнулся, сверкнув зубами, и посмотрел на Касьяну. У дверей стояла хорошая женщина, хоть и не первой молодости, сильная, добрая, молчаливая и печальная, как пуна. Больше он не сможет к ней приехать. С каждым днем опасность нарастала. Но он ведь сам хотел поговорить с Росендо…
— О судье я и думал с вами побеседовать. Дело нечистое, как друг скажу, нечистое дело… Вы уж не спрашивайте, откуда я знаю, только дон Аменабар снюхался с этим псом Сенобио, который тут проехал, и с Волшебником-гадюкой… Все сговариваются, шушукаются, верьте слову: дело нечисто. Куда он, по-вашему, направился? Зачем ему люди и оружие? Раньше он один ездил. Останется в Умае, это точно… Что ж за дружба такая? Я-то знаю, только не спрашивайте откуда, дон Росендо. Вы говорите, чтоб я работал в поле, а скоро вам самим негде будет работать…
Росендо Маки старался держаться достойно и важно. Доротео поглядывал на друга, как бы говоря: «Он уж все признает!» Касьяна с болью думала об отъезде мужа. Остальные не все понимали, подозревая, что разбойник знает немало страшных тайн.
Стемнело, на галерее зажгли свечу, а люди ничего не могли решить. Доротео спросил друга, останется ли он, как быть с конем? И тот ответил:
— Думал остаться, да карабина не взял, а тут, не приведи господь, явится Сенобио со своими подручными и нападут на меня, когда я сплю. Так что уж поеду…
Дикарь проверил, заряжен ли револьвер, поправил седло и уехал. Вскоре он растворился во мраке.
V. Маис и пшеница
Росендо Маки все раздумывал над словами Васкеса. Не утаил ли он чего и теперь? Слова его не шутка, их надо обдумать раза два, а то и пять. Значит, вечером соберем совет. Четыре головы ему помогут, и он переложит хоть часть своей тяготы на старые плечи рехидоров.
Он жевал пшеничные зерна, жевал маис и думал. Хуанача заговаривала с ним, спрашивала о чем-то резким голосом, он кивал или мотал головой и не отвечал ни слова. Ансельмо не нарушал его молчания, а Хуаначин муж, Себастьян Пома, который и сам был неговорлив, после обеда, по велению алькальда, отправился звонить в колокол. Свечка тем временем набивала брюхо вкусными объедками.
Бом-м! Бом-м! Бом-м! Бом-м! — колокол четко и раздельно ударил ровно четырежды, и звон его, наполнив долину, отдался в холмах и долго замирал во тьме. Люди отозвались: «Совет будет», «Когда урожай собирать, договорятся», «Нет, они готовятся к тяжбе с поместьем», «Да нет», «А я так слышал», «Вон идет Медрано», «А чего он в совете? Он не здешний». И чтобы сомнений не было, колокол снова четыре раза прозвучал в ночи.
К алькальду пришли Порфирио Медрано, потом Гойо Аука, потом Клементе Яку и последним Артидоро Отеиса.
Медрано был тот самый партизан, тот синий, который остался в Руми у одной вдовы. Она умело и заботливо выхаживала его, залечила опасную рану на ноге, и он по доброте сердечной простил ей ее возраст. Вдова была намного старше его и теперь уже умерла. Он взял свое, убедил двадцатилетнюю девушку, что лучше выйти за человека старшего, который умеет позаботиться, женился и прижил с ней нескольких детей. Словом, он пустил в Руми крепкие корни, зазубренная сабля его заржавела, а со старым ружьем он теперь охотился на оленей. Несмотря на испанскую фамилию, он считал себя индейцем, да оно и ясно было по желтому, суровому лицу и любви к земле. И все ж иногда на него что-то находило, и Маки, хорошо его изучивший, понимал, что в нем есть и испанская кровь. Он напоминал Росендо любимого сына, Бенито Кастро.
О Гойо Ауке, которого мы не так давно встречали, говорить особенно нечего. Он был невелик ростом и крепок, как кремень; но если этим кремнем стрелял из пращи Росендо, удар бывал точным. Аука преданно любил алькальда и своим «верно, тайта», которое мы уже слышали, умел вовремя выразить и почтение и понимание. Силен он был не по росту и в поле всегда шел первым, причем громко сопел, чтобы его приметили. В этом и выражалось его честолюбие.
Клементе Яку был разумен и хорош собою. В соломенной шляпе с лентой, перекинув пончо через плечо, он шествовал горделиво и мерно; люди говорили: «Со временем быть ему алькальдом». Но ни он, ни время не торопились в этом неторопливом краю. Он лучше всех знал землю. «Эта годна для пшеницы, эта — для маиса», — серьезно определял он, разглядывая горстку земли у себя на ладони, и никогда не ошибался.
Артидоро Отеиса был белый, то есть — судя по фамилии и цвету кожи — происходил от испанцев. Однако отцы и деды его жили в общине и женились на индианках. Кто знает, какой испанец еще в старое время так прочно привил индианке свою кровь! Артидоро любил животных, славился силой и умел сгонять скот. Но над его тонкими губами красовались усы, как у настоящего испанца.
Эти трое тоже были женаты, иначе они бы не стали рехидорами. Были у них и дети; в общинах не всегда учитывают это при выборах, но все-таки отец семейства думает не только о себе и крепче связан с народом.
Когда рехидоры собрались, Хуанача уже перемыла посуду, и родичей алькальда видно не было. В очаге догорали поленья. Росендо усадил гостей на глиняную скамейку, угостил кокой из большого кисета и стал говорить, подбрасывая дрова в гаснущий огонь. Свет играл на желтых лицах, красил багрянцем щеки Отепсы, обрисовывал складки пончо и удлинял до потолка тульи шляп.
Росендо спокойно поведал о том, что говорил он Бисмарку Руису при рехидоре Гойо Ауке (тот подтвердил: «Верно, тайта»), о предсказаниях Наши Суро, о которых уже знали в общине, а в конце сообщил о намеках или, вернее, подозрениях Дикаря, заметив к слову, что звал его в Руми. В завершение длинного рассказа, во время которого сгорело не одно полено, он сказал, что есть у него и свои соображения о каждом из дел, но ему бы хотелось послушать рехидоров. Ведь речь идет не о чем-нибудь, а о судьбе общины.
Рехидоры помолчали с минуту, и Порфприо Медрано уверенно начал:
— Все мы знаем этих начальников. Как говорится, цап — и слопал! Жаль, на чужой беде не научишься… От них, от ученых, всего жди. Я-то их навидался… Дед мой как-то тоже судился, землю ему оттягали, а воду — нет. А что без воды делать? Пришлось и землю за бесценок продать. Отец уже в аренду землю брал, еле перебивался… Если этот ваш Бисмар пьет и с бабой путается, дело плохо. А Наша… что ж… она много чего напророчила… Одно, правда, вышло, другое — нет… Так уж всегда с прорицаниями. Вот Дикаря бы я скорей послушал. Сенобио и впрямь напакостить может… А Волшебник — вряд ли…
Заговорили и другие, вспомнили брата Наши, умнейшего человека, и Росендо заметил, справедливости ради, что и отец их врачевал и колдовал, но толку от пего не было. Бисмарка заменить? А кем же? То-то и оно! Паук — с теми, с врагами, другие и писать-то не умеют. Дикарь знает много, это правда, у него повсюду доносчики. И все ж можно ли ему верить? Не подослал ли и его Аменабар? Такое подозрение всполошило всех. Они беседовали долго, в домах уже было темно, и люди, видя огонек в окнах алькальда, говорили:
