А всадник скакал, сея удивление и ужас, пока не прискакал к одному своему другу, который снабдил его нормальной одеждой.
Так Хулио Контрерас заработал триста солей и прозвище. Он никогда еще не видел столько денег сразу и, накупив па них безделушек, стал бродячим торговцем. Больше он профессии не менял. Говорили, что у него есть деньги в банке в самом Трухильо и он через равные промежутки времени делает новый вклад. Волшебник не отрицал и не подтверждал этого, но грозился каждый год, что больше не приедет. Однако он приезжал снова на неповоротливой кляче, не ощущавшей его веса и еле тащившей тяжелые мешки.
— Эта кирка — чистая сталь. В землю входит, как в масло!
Один из охотников, возвращавшийся с ружьем из лощины, остановился посмотреть, как идет торговля.
— Тебя-то мне и надо! — обрадовался Волшебник. — Ружье не продашь? Мне нужно хорошее ружье. Заплачу — не обижу.
Общинник дал ему ружье, и он принялся осматривать его с видом знатока.
— Нет, вроде бы такое не годится… Мне заказал один козопас из Уйюми. У него пума козочек таскает, вот ему и нужны ружье и свинец. Он отольет тяжелую пулю, как на льва. А вообще-то он бы сам поглядел. Как тебя зовут? Всех ведь не упомнишь.
— Херонимо Кауа.
— Так, так. Может, он приедет, ты и разбогатеешь… Ему очень нужно, он хорошо заплатит… У кого еще ружья есть?
Херонимо и другие общинники вспомнили, кого могли, и назвали несколько имен. Кто пообстоятельней, пошли и позвали их, и те пришли из дому или из лощины, где охотились.
Ружья были старые, которые заряжают через ствол. Волшебник отвергал их одно за другим — у этого ствол узковат, у этого приклад неустойчив, у этого… и так далее. Недостатки были у всех, но вполне может статься, что козопас захочет лично их посмотреть. А тебя как зовут?
Потом он снова стал расхваливать и продавать свои товары.
— Нет, на сей раз в долг не поверю, я далеко еду, не скоро вернусь… Займи у кого-нибудь. Тебе всякий даст. Пускай алькальд поручится.
— Вы же давеча обещали, что приедете.
— А я так говорю, когда мне не верят…
Один смех с этим доном Контрерасом!
В тот день многие осуществили свои мечты об украшениях и тканях. Волшебник торговал до вечера, пока лица покупателей не растворились во тьме.
Хозяйка подала на стол, и хозяин, Мигель Панта, поужинал со старым другом. Потом они долго толковали. Волшебник знал досконально весь обширный край, где ему доводилось торговать, и много мог порассказать о дальних селениях, о поместьях, о пеонах, общинниках и празднествах… У него было немало занятных приключений, и он умел представить их совсем поразительными.
— Как-то раз зашел я в одно местечко, где гады кишмя кишели. Да, такого ни с кем не случалось! Змея заползла мне в переметную суму и сидит, я ее и не заметил. Как ее товары не раздавили? Сам не знаю. Еду я через Кахамарку, горами, высоко там, пуна, конь мой устал, я суму снял, чтоб ему было легче, змея и вылезла. Ох ты! — говорю. — Как это она меня не ужалила, когда я вещи клал или вынимал? А она поползла немного и застыла, и опять поползла, и опять как мертвая. Ей от высоты плохо стало. Ну, думаю, посмотрим, жива она или нет. Зажег соломки, змейка моя согрелась и поползла. Убивать я ее не хотел, и так умрет. Видал кто змею, у которой горная болезнь? Нет, я один с такой повстречался…
Годы не проходят бесследно, тем более если ты вечно в дороге; вот и Волшебник совсем поизносился. Плечи у него сгорбились и глубокие морщины залегли в углах рта. Со времени волшебного полета прошел не один десяток лет. История эта стала для него прекрасным прошлым, и он тосковал по молодым годам, рассказывая ее…
Свежее, голубое, золотистое летнее утро еще прекрасней, когда в нем сияет красавица Маргича! Тогда уж не до сна. И Аугусто не спал. Они с юной дояркой довольно близко подружились. Она порой просила помочь ей, а иногда — робко приказывала. Он улыбался. С Иносенсио же Аугусто был не в ладах. Он даже не здоровался с ним и старался не замечать. Дня через два-три пастух отозвал его в сторону и сказал:
— Плохо делаешь, Аугусто… Старших надо уважать. Не такой уж я дурак, сам понимаю — вы оба молодые. Я вас не трогаю. А меня ты зря обижаешь. Ты парень прыткий, ты спросишь: «Тебе-то что?» Оно конечно, я человек маленький… А все ж здесь над коровами я главный, здесь я начальник. Я бы мог тебе сказать: не нужен ты, уходи… В общем, ясно…
Аугусто было ясно, он извинился и со временем полюбил нехитрого и простого «начальника над коровами». А из пенистых струй, из дальнего поля, из огромных коровьих глаз, из рук Маргичи, из теплого навоза, из единого сердца земли рождались новые, прекрасные песни. Аугусто даже научил одной из них добряка Иносенсио, но тот был не слишком музыкален, и некоторые пассажи ему не давались.
Голуби устали спасаться от охотников и видеть, как умирают их собратья, и улетели, чтобы вернуться на другой год, то ли забыв обиды, то ли просто потому, что возвращаются не они, а новые, молодые…
Флейтист Деметрио Сумальякта очень грустил по ним и сердился на охотников, особенно же — на самого ярого, Херонимо Кауа. Он бы побил его, по боялся изувечить, а Херонимо как раз теперь покрывал черепицей школу — желтые, ровные ее стены уже были готовы. К тому же алькальд и рехидоры заставили бы платить за лечение и наложили бы штраф в пользу общины. Они даже могли бы его выгнать, если б он как следует не объяснил, за что бил человека. А то еще, может, и городской судья, чтобы поднажиться, взял бы с него штраф… И супрефект, если б узнал, посадил бы его в тюрьму, чтобы получить отступного… Да, никак не побьешь этих подлых охотников!
Он вспомнил о флейте, и ему очень захотелось поиграть. Однако на полке, где хранилась флейта, он обнаружил только свирель; Деметрио и на ней сыграл бы, но сейчас ему нужна была флейта. Иногда ее брал кто-нибудь из младших. Братья и сестры задрожали от страха, ибо Деметрио был старше и много сильнее и в злобе бывал ужасен. Его недоброе лицо и грубость отталкивали девушек.
— И урод же он! — говорили одни.
— А играет красиво… — добавляли другие.
Он долго искал свою флейту и, утратив всякую надежду, вдруг нашел ее на краю канавки у самого дома. Она поломалась и с одного конца разбухла от сырости. Деметрио не стал и пробовать ее, чтоб не услышать гнусавого звука, и отправился бить младших, как вдруг увидел лицо матери. Тогда он забросил флейту на крышу и ушел куда глаза глядят. За спиной смеялись младшие, — флейта взвизгнула на лету, и это их рассмешило.
По краям полей, окаймляя тропинки, зеленели ивы. В густой листве виднелись грозди крохотных плодов. Наглые дрозды, сверкая опереньем, клевали их и пели — хуже голубей, но теперь, когда те улетели, и это было ничего. Деметрио послушал и понял, что день не пропал зря. Да ведь ему везет — вон сухая ветка, не надо будет свежие срезать и ждать, пока они высохнут. И вообще из засохших на дереве веток флейты лучше.
Он срезал ветку ножом, купленным недавно у Волшебника, сразу ободрал кору, отсек концы, чтобы она стала в нужный размер, и один конец особым образом заострил. Потом проткнул ветку палочкой, и губчатая, нежно-белая сердцевина легко подалась. Углубившись в работу, Деметрио и не замечал, что прошло много времени. Сделал он и клапан, который вошел почти впритык, оставляя маленький зазор, откуда и должен сочиться порождающий музыку воздух. Наконец он робко дунул и услышал ясный, высокий, красивый звук. Флейта была хорошая. Деметрио вернулся бы домой за какой-нибудь железкой, но не хотел видеть своих обидчиков и пошел к Эваристо. Кузнец сунул железную полосу в искрящиеся уголья, шипевшие на наковальне. Когда полоса раскалилась докрасна, они проткнули отверстия — четыре сверху, а одно снизу, для большого пальца. И еще Эваристо дал другу напильник, и Деметрио пополировал свою флейту. Потом он поиграл для пробы, закрывая по очереди каждое отверстие. Флейта была на диво: длинная, чуть изогнутая, как и подобает хорошему инструменту. Деметрио был доволен. Он спросил у кузнеца о цене, но тот ничего не взял и ответил:
