Мужчины беседовали в коровнике. Девушки ушли, неся по кувшину на голове и неполному ведру в руке. В Руми наступало утро. Телята тыкались в бок коровам, просили молока. Пахло теплым навозом.
Иносенсио, добродушно смеясь, пустился в рассуждения:
— Понимаешь, женщины — все равно как горлицы. Идешь с ружьем охотиться, видишь стаю и не знаешь, в кого же тебе целиться. Кто хороший охотник или у кого хороший заряд в ружье, убивает нескольких. А если одну— он целится и целится, чтобы не промахнуться. Иногда горлица взлетит, сядет на другую ветку и пропадет в листве. Бывает и так, что вместо одной ему выпадает другая, подлетит сзади или сбоку… Бум! — и падает, а ты не в нее целился. Понимаешь? Так и с женщинами. Ты увидел женщин, пришел за одной, а тебе попалась другая… Тут нельзя говорить, что человек находит ту, которую искал. Да, женщины — как горлицы в лесу…
Аугусто мрачно и хмуро слушал эти иносказательные рассуждения. Что за идиотская болтовня? Неужели он не понимает? Неужели он думает, что Маргича — такая же, как другие женщины, и он, Аугусто, полюбил бы всякую, как ее? Решительно, этот Иносенсио и глуп и груб. Он встал и молча ушел, —что говорить с таким камнем!..
Иносенсио улыбнулся и, щелкнув кнутом, погнал коров на луг. Непочтительность Аугусто ничуть его не задела, а точнее сказать, он отнесся к ней с величайшим добродушием. «Ох, молодежь, молодежь…» — бормотал он, размахивая кнутом, но всячески стараясь не хлестнуть ненароком своих подопечных. Иносенсио был очень терпелив и с животными и с людьми. Терпение — добродетель здешних пастухов и погонщиков. Когда ее не хватает, поневоле приходится ей учиться, ибо без нее не перегонишь отару или стадо и быстро падешь духом в долгих переходах: в этих краях нет ни постоялых дворов, ни охраны, ни сносных дорог, ни мостов, ни изгородей, а путь лежит через пустоши, леса и опасные броды… Иносенсио вырос погонщиком и умел терпеть. «Ох, молодежь, молодежь…»
Некоторые общинники охотились на горлиц без всякого иносказания. Подражатели охотника Абдона принялись за лесных голубей.
Вдоль долины Руми и по ручью, прозванному Червяком, гремели выстрелы и летели вспуганные стаи. Вслед за каждым дымком падали одна или две птицы, а остальные взмахивали сизыми крыльями в стремительном и отчаянном полете. Почти всегда они садились на одно и то же дерево, служившее ориентиром. Когда же ценой нескольких жертв их прогоняли оттуда, они перелетали на другое. Охотники быстро изучили повадки птиц, а голуби стали бояться людей. Едва завидев человека, идущего неспешным шагом и держащего в руке хотя бы палку, они летели прочь. Тогда охотники — не зря же они были людьми, и неглупыми — ложились в засаду под деревьями, на которые садилась добыча. Едва голуби прилетали, как раздавался выстрел, без промаха поражавший нескольких птиц. Снова взлетала вспугнутая стая, снова неуверенно кружила, пока не раздавался другой выстрел, и другие птицы замертво падали немного поодаль.
Чтобы не прогнать птиц окончательно, охотники позволяли им клевать ягоды по утрам, а охотились вечерами, не давая им ни кормиться, ни тем более петь.
Многие общинники жалели голубей, а некоторые скучали по их пению. Всех больше грустил флейтист Деметрио Сумальякта. Он полюбил их нежный напев и обычно ждал сумерек, чтобы услышать его. Ему казалось, что грустное пение горлиц неотделимо от вечера, как закатные краски на небе. Признаемся и мы вместе с нашим другом флейтистом, что пение лесных голубей в закатный час навевает на нас странное очарование. Цвет как бы сливается со звуком, и порой кажется, что вечерняя заря по волшебству окрасилась музыкой, порою — что музыка порождена цветом. Лишь наступление темноты прогоняет эти чары.
Деметрио иногда мерещилось, что он слышит вдали печальное и приглушенное пение. Это плакало его сердце.
Однажды Наша Суро, всегда носившая черную одежду и окутанная темной славой, предстала перед Росендо. Дело шло к ночи, и алькальду показалось, что его гостья выросла из мрака.
— Тайта, тайта, — проговорила она в нос, и ее землистое лицо тревожно дрогнуло, — я спрашивала коку. Когда скажешь про общинные земли, корзинка падает с палки. Это плохо, тайта…
Росендо молчал. Со временем и по размышлении он все меньше доверял хвастливой самоуверенности Бисмарка Руиса.
— И еще, тайта, — добавила Наша, понизив голос, — я спрашивала коку по-другому, и она предвещает дурное… и на вкус она горькая…
Так говорила знахарка, прослывшая ведьмой, когда по всему селению распространился слух о тяжбе с поместьем Умай. Наше нравилось слыть прорицательницей, и, зная человеческое сердце, она всегда вещала о том, чего люди ожидали или страшились.
— Посмотрим, Наша, — отвечал Росендо, выводя из ее слов, что народ его мучают дурные предчувствия. — Мы уже наняли защитника, и судья разбирает дело…
Знахарка растворилась в ночи, что-то бормоча себе под нос — может, будничное, а может, и важное.
Время от времени в селении появлялся так называемый Волшебник. Он приезжал на костлявой гнедой кляче, которая, помимо хозяина, везла несколько огромных, до отказа набитых тюков, закрывавших ей круп и почти все брюхо. Всадник казался добавкой к поклаже.
Как обычно, и на этот раз он остановился в доме общинника Мигеля Панты, который жил в очень удобном месте посреди главной улицы, возле площади.
Гостеприимный Панта расседлал лошадь своего друга и отвел ее на выгон, а Волшебник, который был бродячим торговцем, начал разбирать своп тюки под навесом. Чего только он не извлекал оттуда!
Цветастые ткани, белые кружева, сомбреро из соломы, пальмовых листьев и тростника, зеркала, кольца, дешевые серьги, нитки, книжки под названиями: «Бертольдо, Бертольдино и Какасено» и «Злой рок Наполеона», ножи, кирки без ручки, шарфы, сафьяновые сапожки, платки белые, платки красные, шали с изображениями животных или корриды, пуговицы, иглы и другие бесчисленные мелочи. Все это ложилось блестящей разноцветной грудой.
Общинники стекались подивиться.
— Как же это, дон Контрерас, почему вы приехали так рано? Лучше бы вам явиться после жатвы…
Но Волшебник лишь усмехался, показывая гнилые зубы:
— Ничего, я еще вернусь, дорогие мои… Мне нравится у вас, здесь хорошие люди и платят, что положено…
Этой привычной лестью он всегда пытался снискать расположение крестьян и потрафить их самолюбию.
— Ну, покупайте… Покупайте, вот чудесная ткань по восемьдесят сентаво — совсем задаром.
Торговец был высокий костлявый человек лет пятидесяти, с широким лицом, желтым, как ломоть сала, черными усами и жидкой щетиной на скулах, вроде бакенбард. Бесцветные губы слегка улыбались деланной профессиональной улыбкой, а грязные жилистые руки манипулировали кредитками, солями и песетами с такой ловкостью, что казалось, будто они сами собой ведут счет, пока их владелец разговаривает с покупателями или отмеривает товар. На маленькой голове красовалось сомбреро с покоробившимися полями, а светло-бурое пончо болталось на тощем теле, как на деревенском пугале. Желтые бумажные брюки, изрядно помятые, были подвернуты и заправлены в пыльные сапоги. Но поистине необычными были у торговца глаза, черные и живые, как у воробья, и редкостно цепкие. Остановившись на ком-либо, они рассматривали жертву с дотошностью полицейского. Эти глаза придавали ему силу и твердость, иначе он казался бы просто привидением или одетым в человеческую одежду тростником. Однако нужно было видеть его в деле, чтобы составить себе полное представление об этой своеобразной личности.
— Ты, девушка, будешь красавица в серьгах! А ты не притворяйся монашкой, у тебя красивые руки, а в кольцах станут как картинка… На руку с кольцом всем охота посмотреть… всего лишь сорок сентаво… всего один соль за серьги чистого серебра…
Девушки боялись, как бы матери не стали бранить их. Волшебник улещал их снова, примерял им кольца и серьги, взывая к тем, кто подобрее, и подкрепляя похвалами свои доводы. Когда он вкладывал товар жертве в руки, почти никто уже не мог отвертеться.
