— Надеюсь, будет. Ладно… Хватит на сегодня, — решила лекарка на правах медицинского наставника. — Теперь заминка и хороший крепкий сон. Завтра нас ждет много забот.
Раньян отправил меч в угол, вытер пот со лба и привлек свободной рукой женщину, прижав к широкой груди.
— Ну, так таки сразу и сон? — уточнил он, и Елена снова прокляла флегматичный «мушкетерский» вид бретера. По бледному лицу никак нельзя было понять, это предложение, намек, шутка, флирт или что-то еще. Хотя, если присмотреться внимательнее и заметить веселых чертиков, скачущих в зрачках мужчины… Впрочем то могли быть и отблески огня в приоткрытой дверце печки.
Березовые дрова почти прогорели, оставив по большей части раскаленные угли черно-красного цвета. Идеально было бы для мяса на прутиках… Елена вспомнилось ни к селу, ни к городу, как однажды, выехав «на шашлыки» семейно, они забыли угли, а дров на месте не оказалось. Отец сымпровизировал костерок из ив, растущих в изобилии вдоль речного берега, так что фиаско превратилось в оригинальное приключение.
Отец… Елена поняла, что не помнит его лица, как и матери. В памяти остался лишь четкий, ясный, будто в камне вырезанный лик Деда, прочие же родственники, знакомые, соседи, все-все-все превратились в расплывчатые образы. Не люди, а скорее идеи людей. Раньше это испугало бы, теперь… Елена неожиданно для себя поняла, что ей, пожалуй, все равно. Ну, может быть, есть толика печали, однако не больше.
Но хватит психо- и самоанализа!
Елена решила использовать старинный, проверенный метод определения истины, поцеловав мужчину. Получилось неплохо, даже хорошо и с намеком на возможность выйти к достижению «великолепно». Подвешенная в лубке рука оказалась расположена стратегически очень выгодно и своевременно, кистью напротив расстегнутого на две пуговицы (нормальные, человеческие, а не кретинские шнурки) ворота льняной рубашки Елены.
Однако…
— Не сейчас, — сказала она, приложив некоторое усилие. — Позже.
Раньян изобразил молчаливый вопрос.
— Мне тут надо кое-что сделать, — замялась Елена. — И кое с кем поговорить.
Бретер лишь укоризненно покачал головой и шагнул в сторону, чтобы взять теплый кафтан со стула.
— Не забудь плащ, — напомнил он. — С закатом приходит самый холодный ветер.
Только сейчас Елена поняла, что вообще-то проголодалась, и очень сильно. Можно было бы перехватить кусок-другой, но это зряшная потеря времени. Потом. Она помогла бретеру повесить на ремень новую саблю. Прежняя — двуручный подарок мертвого короля — оставалась в покоях Артиго, замотанная в два слоя ткани, перевязанная бечевой. Быть может, со временем, подлечив руку, бретер к ней вернется. Елена уже привычно сунула за пояс чекан и проверила два ножа — один в сапоге, другой на боку. Фехтовальщица регулярно думала, что можно было бы перейти на посох, однако никак не решалась. Все-таки заточенная сталь в руке давала бОльшее чувство значимости, безопасности.
Витора, как обычно, сидела в комнатке, выполнявшей роль прихожей, и что-то шила при свете двух свечей. Это была, наверное, единственная слабость и увлечение Виторы, во всяком случае из того, что известно Елене — свечи. Купленная девчонка с недавних пор буквально влюбилась в большие, хорошие маканые свечи. Ей нравилось не экономить на освещении, зажигать желтоватые восковые цилиндры, глядеть на огонь, работать при хорошем искусственном свете. Лампы, даже магические, оставляли Витору полностью равнодушной, зато свечи она покупала из личных средств, невероятно гордясь и радуясь тому. Печки в прихожей не имелось, девушка грела ноги у жаровни.
Увидев, что хозяева собрались куда-то на ночь глядя, служанка подняла голову с немым вопросом на красивом лице. Елена коротко приказала: «жди, вернемся», и Витора послушно кивнула, взялась опять за иголку. Рядом со свечой лежала цера для письменных упражнений, а также букварь. Кажется, девчонка не только работала, но и продолжала учебу самостоятельно, с незаметным тихим упорством. Елена чуточку за нее порадовалась, но быстро забыла про служанку, думая о совсем другом человеке.
Марьядек тоже палил две свечи разом, однако, не для занятий письмом. Он упорно скакал на грубой имитации костыля, долбя деревянным концом в доски пола. Протез ноги столяр и шорник пока не закончили, но упрямый горец уже наловчился прыгать на одной ноге, в шатком равновесии, сунув палку с перекладиной под обрубок и прихватив целой рукой. Красную бандану калека уже обрел и надел, побрившись налысо. Получилось, во всяком случае, грозно, и пустая выжженная глазница оказалась прикрыта.
Судя по крови на закушенных губах, первые шаги в образе Хромца давались увечному адски тяжело. Но Елена порадовалась — все лучше прежней апатии.
— Уймись, — тем не менее, посоветовала она калеке. — Что чересчур, то не во благо. Швы раскроются, умрешь, поскольку выше резать уже невозможно. Делай каждый день, но разумно, начинать следует понемногу.
Раньян молча помог калеке сесть на топчан. Марьядек сердито зыркнул, но совсем отвергать помощь не стал, разрываясь меж гордостью и облегчением.
Елена подождала, пока Хромец торопливо наглотался подогретого вина, и задала вопрос:
— Я так понимаю, ты уже все прослышал?
— Ага, — горец вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. — Конец ва… нам. Что тут еще сказать-то…
Елена смотрела на него, Раньян смотрел в угол. Марьядек потихоньку занервничал, видя этакую странность.
— Не… — протянул он. — Ну, впрямь то…
Елена почесала кончик носа, бретер поправил руку в лубке и расправил воротник рубашки, выглядывающий из-под кафтана.
— Да ну, в самом деле, — пробормотал Хромец. — Глупость экая…
Женщина с очень умным видом покачала головой. Раньян проверил, хорошо ли скользит в ножнах клинок. Всякий знает, что на холоде металл, случается, чуть-чуть застревает в устье, а потерянное мгновение в критической ситуации вполне может оказаться той самой границей жизни и смерти.
— Ладно… — нахмурился калека, поняв, что поздние визитеры настроены совершенно серьезно. — И чего хотите-то?
— Победить, — исчерпывающе объяснила женщина. — С твоей помощью.
— Невозможно, — сразу отозвался горец, качая головой с видимым, искренним сожалением. — Никак невозможно.
— Дружище, — мягко улыбнулась Елена. — Ты забыл? За мной стоит длинная череда предков-героев. Они побеждали природу, людей и даже демонов. Они сокрушали врагов, которых никто не мог сразить. Они превращали в руины города и целые… королевства. А затем поднимали обратно из щебня, делая краше и лучше.
Горец часто заморгал, пытаясь оценить, осмыслить услышанное. С одной стороны, рыжая тощага несла полный бред. Ну, какие, к чертям, демонам и ведьмам, королевства из руин⁈ С другой… она определенно верила в свою нелепицу, верила спокойно, как в истину божьих слов, не рисуясь, не позерствуя. А самое главное, убийца и целительница, конечно, безумна, как астролог-культист, только ее безумие почему-то раз за разом оказывается в выигрыше.
Дылда не королевской крови, однако, и не простолюдинка. Она говорит с юным герцогом — герцогом, мать вашу так, наследником престола!!! — как равная с равным. И вполне может быть, что ее предки сражались за королевства. Наверное, в былые времена, когда на костях Старой Империи рождалась Новая.
— И… что? — осторожно спросил Хромец.
— То, что я не знаю слово «невозможно», — все с той же мягкой и несокрушимой твердостью сказала Хелинда су Готдуа. — Как не знали его те, на чьих плечах я ныне стою. Есть лишь «трудно». Может быть, «очень трудно». Но возможно все.
— Собрались ежа напугать голой жо… задницей, — простецки буркнул Хромец.
— Как сказал один граф, загнанная в угол задница может забить ежа до смерти, не считаясь с потерями, — женщина с ответом не задержалась. — Если мотивирована правильным образом.
Марьядек сидел, вращая глазом и пребывая в состоянии эпического изумления. Елене очень хотелось рассказать ему, что горские пехотинцы это, в сущности, аналог швейцарцев земной истории. Те тоже считались непобедимыми, да и были такими очень долгое время. Но потом их наловчились побеждать. Значит это возможно. Только надо подумать и придумать: как именно. Но… нельзя о таком говорить. Не поверят, не поймут, решат — ума лишилась.
