— Я слышал, — кивнул церковник. — Однако господин Артиго — наш друг, сие записано и скреплено. Не думаю, что здесь имеется повод для тревоги. Но это забота, как ни крути.

— Согласна.

Служка вновь сунул длинный нос в щель, на лице мальчишки явно читалось нетерпеливое стремление напомнить старшему об обязанностях.

— Пора, пора, — вздохнул кентарх.

Они вежливо распрощались, но тут Елена вновь приземлилась на табурет.

— Один вопрос. Прежде чем я уйду.

Впоследствии она много думала о том, сколько совершила ошибок, пытаясь организовать свою жизнь и добиться определенных целей. А также в чем именно заключались те ошибки. Чего можно было избежать, а что стало неизбежным, происходя от незнания или стечения обстоятельств. И одной из самых тяжелых промашек в своей жизни дама с волосами цвета расплавленной меди неизменно считала этот момент. Минуту, когда она, спеша по одной надобности, вознамерилась все же по-быстрому решить и другую, пока не забылось вновь. Пока вроде бы подвернулся удачный момент.

— Я слушаю, — Шабриер вежливо склонил голову набок, ничем не выдавая, что его ждут неотложные заботы.

— Такое дело… — замялась лекарка. — Я хочу быть настоящей богобоязненной прихожанкой. Но… мне не хватает знаний. Моей вере требуется пища духовная… Если понимаете, о чем я. Чтобы, так сказать, постигать новые аспекты подлинного служения Господу нашему, Единому во всех Его Атрибутах.

— Это правильное желание, — благосклонно кивнул Шабриер. — А то поговаривают, что ближайшая спутница господина Артиго малость… пренебрегает служениями.

Падлы, твари, паразиты, мрачно подумала Елена, желая неведомым и анонимным ябедам сдохнуть от зубастых глистов.

— Но размышления порождают… вопросы… — она старалась выбирать слова очень аккуратно, чувствуя себя идущей по тонкому, даже тончайшему льду.

— И это правильно, — кивнул «римлянин». — Человек несовершенен по природе своей и не в силах постичь сразу Величие мудрости Его Атрибутов. Ему необходимо размышлять над ними. Однако нет размышлений без вопросов. Без вопросов нет понимания, без понимания не рождается истинная вера. В чем же твой вопрос, дочь Его?

— Я слышала… ну… Мне доводилось слышать, что вроде бы…

— Смелее, — ободрил кентарх. — Уверяю, ты не расскажешь ничего такого, с чем я не столкнулся бы за время долгого и верного служения Пантократору.

— Известно ли вам о теории прощения грехов? О том, что можно купить у Церкви некое отпущение пороков и окаянств? В облегчение посмертной участи.

Кентарх помолчал немного, переплетя пальцы. Он внимательно посмотрел на гостью, и в темных глазах ничего нельзя было прочитать. Наконец Шабриер громко постучал линейкой по столу, призывая служку.

— Без меня, — коротко приказал он мальчику. — И затвори дверь плотнее.

Тот повиновался, не задавая вопросов.

— Расскажи мне об этом подробнее, — попросил Шабриер, когда указание было выполнено. — Очень интересно.

Обсудив с кентархом тему индульгенций и действительно его заинтересовав (кажется), Елена поспешно двинулась к Чернхау, где с рассвета обосновался Раньян. Лекарка ждала, что бретер упражняется до изнурения, готовясь к бою под мудрой опекой. Но фехтмейстер оказался свободен. Он варил на трех бульонах — мясном, грибном и курином — некий суп, который называл «свекольным», хотя варево сдержало продукты лишь белого и бело-желтого цветов. Пахло, скажем честно, одуряюще вкусно, и все же Елена, конечно, пренебрегла.

— Где? — только и спросила она.

Мастер качнул головой в сторону лестницы, и женщина взбежала наверх.

Бретер сидел на табуретке и полировал саблю — методично, аккуратно, по всем канонам, включавшим обработку стальной поверхности меловым порошком, чтобы полностью ликвидировать малейшие следы жира и влаги.

Елена выдохнула, понимая, что ничего фатального пока не случилось. Села рядом.

— Кто он? — спросила лекарка, не тратя слов попусту.

— Один скот благородного происхождения. Высокого происхождения.

— И чего он хочет?

— Убить меня.

— Собственноручно? На поединке? По бретерским обычаям?

— Да.

— На кой хрен⁈ — возопила Елена. — Я же общалась с людьми чести…

Строго говоря, всего с одним, и тот был не рядовым представителем. Но все же.

— … Им плевать на таких, как ты! Захоти благородная скотина свести с тобой счеты, он бы отправил гонца в суд. Или нанял бы сколько угодно других таких же. Даже барон какой-нибудь счел бы ниже своего достоинства скрестить с тобой меч! Тем более по правилам вашего цеха. Они даже «Высокое Искусство» произносят по-иному, чтобы не уподобляться.

— Все так, — кивнул Раньян, постукивая по металлу подушечкой с порошком. Невесомое облачко белесой пыли распространилось вокруг, заставив женщину чихнуть.

— Но… — Елена вытерла нос и привстала, не в силах совладать с собой. — В чем дело то!

— Он не просто хочет меня убить. Он желает разрушить что-либо. Истребить, принизить. Получить удовольствие от того, что втаптывает кого-то в грязь по правилам унижаемого. В убийстве чужими руками нет искусства, нет истинного наслаждения. Нет сладкого чувства, когда чужая кровь хлещет тебе в лицо, унося чью-то жизнь с каждой каплей. Понимаешь?

— Нет!

— Он «черный».

— Да какая разница, пусть хоть фиолетовый!

— Ты не знаешь, что такое «Черный Круг»? — вопросил Раньян. Бретер махнул саблей, критически осмотрел идеально сверкающее полотно и отложил на специальную подушечку.

— Понятия не имею! — женщина изобразила надлежащее выражение лица, высказывая невербальным образом все, что думала о смекалке бретера.

Раньян вздохнул и нахмурился, он пребывал в очевидном затруднении, не в силах объяснить что-то сложное и важное, понятное мужчине. Елена придвинула табуретку ближе, склонилась к бретеру. Спросила напряженно:

— Он какой-нибудь особый злодей? Садист? Дьяволопоклонник?

— Вот! — кажется, она подсказала верное слово. Раньян чуточку просветлел. — Наверное, правильно его назвать… сектантом.

— Приносит кровавые жертвы нечестивым богам? — Елена механически воспроизвела формулу своего прежнего мира.

— Нет, не так, — вздохнул мужчина, потирая запястья, то ли как спортсмен перед тягой, то ли наподобие каторжника, у которого ноют следы от кандалов. — Еще одна вещь, кою ты не знаешь…

У Елены крутилось на языке «могу и уйти, в помощницы не нанималась», однако эту реплику женщина проглотила. Явно происходило что-то непонятное и нехорошее, обычно хладнокровный и жесткий бретер казался выбитым из колеи, неуверенным и даже… испуганным, пожалуй. Да, боец, который прошел через королевский дворец, вымостив дорогу трупами аристократов и охраны, ныне испытывал неприкрытый страх перед всего лишь одним блондинчиком с двуручной бритвой. И следовало понять — отчего?

— Извини, — вздохнул Раньян и посмотрел на женщину. Елена вздрогнула, увидев в темных глазах любовника (бывшего?) дрожащую струну паники, крадущейся где-то вблизи.

Бретер отвел взгляд и уставился на щит, расчерченный линиями атаки. Елена молчала, понимая, что это не отказ от общения, а прелюдия к чему-то.

— Есть те, кто верит в Бога, — задумчиво промолвил бретер, глядя в окно. — Есть и те, кто молится Ювелиру. Как говорил мой наставник, истинные верующие и дьяволопоклонники не такие уж и разные. Одни верят в доброго отца, другие в злого.

Раньян опять замолчал, передернув плечами, мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, и скорчил странную физиономию.

— Что? — спросила Елена.

— Не могу вспомнить, — буркнул мечник. — Не помню, чьи это слова. Плохо…

Женщина хотела было пошутить насчет старости, которая не в радость, но прикусила язык. Елена очень вовремя вспомнила, что отношение к старости в Ойкумене отличается от Земли. В отсутствие просто медицины, не говоря о каких-то специальных дисциплинах вроде геронтологии, старость для аборигена была неизбежна, неприглядна и мучительна. Старость — это когда слепота застилает взор, отдавая человека на милость родственников или выгоняя на паперть. Это ежедневная непреходящая боль — от изъеденных артритом суставов, от камнях в почках, камнях в мочевом пузыре, прочих телесных недугов, а также старых переломов и ран, которые набирал за свою жизнь даже мирный человек. Это беззубость и в лучшем случае — при наличии средств — кулинарные извращения вроде курицы, которую сначала отваривали, затем снимали мясо с костей, лепили из него птицеподобную фигуру и обжаривали на вертеле. Все, чтобы старик мог почувствовать хотя бы тень былого вкуса и в то же время кое-как прожевать голыми деснами пищу. Для абсолютного большинства жителей Ойкумены старость была неотвратима и невыразимо страшна. Так что задуманная шутка насчет слабой памяти больше походила на издевку.