Барон пнул дверь, не тратя время и вежливость на то, чтобы аккуратно ее открыть. За плечами Ауффарта виднелось две рожи баронских дружинников. Судя по шагам, еще один-два остались в коридоре.

— Ваша милость, — Елена и Раньян одновременно склонили головы. Впрочем, куда менее старательно и глубоко, нежели минувшим вечером.

— И как же мне к вам обращаться? — скривился Молнар вместо приветствия.

Елена с огромным трудом удержалась от того, чтобы покоситься на бретера в ожидании поддержки или хотя бы немого одобрения. Это было естественно, нормально и в то же время сыграло бы против нее, как главного переговорщика.

— Интересный вопрос. Я обсуждала его с одним… правоведом.

— Шапюйи? — без всякого почтения перебил барон.

— Да, — Елена сделала вид, что не заметила хамства собеседника.

Дружинные физиономии начали меняться, с опасливого и в то же время энергичного ожидания на тоскливое уныние. Кажется, они ждали чего-то иного, видать барон их не предупредил о своих намерениях или в последний момент передумал.

— Севин Шапюйи сказал, что наше… положение представляет собой любопытный юридический казус. «Фамильяр» это не слуга, не вассал и даже не самый доверенный исполнитель. По сути, нарекая кого-либо таким образом, император, конге или надор называют имярека своим самым близким другом. Связывает узами, что крепче родственных и клятвенных. Понятное дело, у королей, императоров и герцогов не может быть столь приближенных людей без соответствующего титула. Поэтому не было смысла оговаривать специальное обращение, ведь фамильяр по сути вещей всегда дворянин. Притом не из худородных.

— Вы не дворяне, — вновь отметил барон, глядя неприятно и недобро.

— Да, — согласилась Елена. — Аномалия. Небывалое. Так что вопрос открытый и очень интересный для глоссаторов и герольдмейстеров. Но, — она ответила Ауффарту столь же прямым, недобрым взглядом. — Сказанное прежде остается в силе. Я пришла не для того, чтобы поздороваться и пожелать доброго здравия. Я несу весть от моего повелителя и здесь исполняю роль его голоса.

— Насколько ты…

Барон как бы осекся, не спуская взгляда с женщины. Тяжелого, немигающего, истинно баронского. Сделал паузу, вроде исследователя, ткнувшего палкой в улей и ждущего — что же теперь будет, какова последует реакция? Елена молчала. Игра в переглядывание затягивалась по принципу «кто первый моргнет или скажет, тот проиграл». Раньян, старательно делая вид, что не понимает суть этого перетягивания, сдвинулся чуть в сторону, ближе к заветной палке. Дружинники, хоть и были типичными «дуболомами с деревни», тоже не пальцем деланы — напряглись, готовые действовать по малейшему сигналу, а то и без оного.

Чем бы это все закончилось, бог знает, однако за окном уронили жестяное ведро, кто-то заорал дурным голосом, что коровы осенью и так доятся хуже козлов. Что если хозяйке не хватит на ее любимый молочный суп с рыбой, с дурной бабы спустят шкуру солеными розгами. Дурная баба в долгу не осталась, визгливо ответила и понеслось.

Поначалу все дружно вздрогнули, а Елена испытала мгновенный приступ нешуточного страха — вот сейчас Раньян сорвется и пойдет всех молотить гардиной, а затем и отнятым клинком. Вот и все — полный крах и провал. Даже если удастся положить барона и — истинное чудо — вырваться живыми, дело останется несделанным. Но бретер хоть и дернулся как ужаленный, сумел удержаться.

Все начали переглядываться, даже чуточку виновато, будто удивляясь: чего это мы тут едва не устроили всякое безобразие?..

— Насколько вы можете говорить от имени господина Артиго? — спросил Ауффарт.

Елена поневоле восхитилась. Вот казалось бы — провинциальный барон, сугубо комический персонаж в городских былях и сказках. Тот, кому положено в политесах и куртуазностях не разбираться, исполняя роль «держиморды», без малого рыцаря-разбойника, который может лишь с воплями скакать впереди дружины, круша черепа булавой. Однако провинциальный али-ишпан вел себя как ловкий царедворец. Говорил «вы», но смотрел при этом в пространство между Еленой и Раньяном, так что непонятно, то ли уступил и вежественно обращался к переговорщице, то ли говорил сразу с обоими. И хоть упоминал Артиго с почтением, ни разу не назвал того по фамилии, дав как-то понять, что поддерживает или наоборот, отрицает претензии мальчика.

— Как положено фамильяру, — честно сказала Елена. — Его голос, это мой голос. Договор со мной в каждой букве, в каждом слове, это договор с Артиго Готдуа.

Молнар хорошо сделал вид, что не заметил услышанного насчет «Готдуа». Елена ожидала: вот сейчас барон отдаст приказ всех убить или наоборот, перейдет к переговорам. Но Ауффарт вновь удивил.

— Идем, — отрывисто полу-попросил полу-приказал он, обращаясь к женщине. — Нет! — Молнар остановил шагнувшего было мечника. — Только она.

Елена и бретер переглянулись, Раньян чуть склонил голову, словно бык, готовый поднять на рога подставившегося тореадора. Барон поджал губы как человек, вынуждаемый мирозданием к вещам, которые противны и неуместны, однако необходимы.

— Сначала одно дело, затем другое, — по-прежнему недовольно и отрывисто вымолвил он. — Сейчас мне нужен… — Молнар запнулся и все же выговорил, буквально выдавил через «не хочу». — Лекарь. Увижу, что молва не врет, тогда посмотрим… быть может, дойдет и до разговоров.

— Старые раны? — не удержалась от вопроса Елена, хотя и так было очевидно: сейчас она все узнает и увидит своими глазами.

— Это не мне, — мрачно и неожиданно грустно сказал Ауффарт. — Лекарь нужен… моей матери. Ты ведь лекарь?

* * *

Былое…

«Я лекарь…»

Комната, превращенная в медицинскую палату, была уютной, светлой, избавленной от всего лишнего и очень чистой. Еще бы, Елена долго старалась, самолично (ну, почти, разумеется, Витора изо всех сил помогала, да и горбун по прозвищу Крапивник не остался в стороне) приводя помещение к нужной кондиции. На Земле итог назвали бы, пожалуй, ВИП-палатой для элитного пациента. Здесь аналогов пока не было — состоятельные и знатные страдальцы лечились у себя дома, больницы же оставались уделом бедной публики.

«Да, я чертов лекарь…»

Стараясь не глядеть в лицо больного, Елена готовила перевязочный материал. Крапивник только что обдал стол кипятком и протирал его прокипяченной же тряпицей. Горбун, как правило, говорил немного и редко, стараясь меньше выспрашивать и больше повторять. Он будто копил вопросы, выдавая их в нечастых монологах, запоминая ответы дословно — деревенский костоправ был неграмотен, учиться считал уже поздним и ненужным, полагаясь исключительно на цепкий ум и крепкую память.

«И надо вести себя профессионально»

Раны Кадфаля затянулись достаточно, чтобы можно было снимать бинты, не отмачивая их каждый раз теплой водой. Однако не настолько, чтобы процесс шел безболезненно и легко. Сказывался возраст — искупитель давно оставил позади юность, и заживало на нем пусть хорошо, но медленно.

Делая работу, Крапивник постоянно, словно рак, одним глазом косил на «вьетнамский сундучок». Именно этот предмет завораживал сельского лекаря, заставлял буквально терять волю, как язычника у варварского алтаря. Почему было так — оставалось неизвестным. Просто факт и явление жизни.

Много мы прошли с этим сундучком, подумала Елена, снимая очередную повязку. О тюремной службе в Мильвессе не будем вспоминать, как и про шило в заднице Бадасса. Не те мемории, которыми следует гордиться и вообще лишний раз будить в памяти. С деревянным ящиком, полным инструментов и снадобий, уберегли мальчишку Артиго, остудив пылающие жаром легкие. Вытащили обратно, в мир живых, изрубленного Раньяна, причем дважды. Лечили после ночного боя в Чернухе практически всех бойцов, среди которых не было того, кто не получил хотя бы несколько ушибов. А Гамилла по сей день иногда кашляла, к счастью без крови. И с ним же резали, вскрывали, шили изломанного Кадфаля. Параклет благослови, кажется, и в этот раз успешно.