— Как страшно вы говорите, Пастух… — со страхом произнесла Сметанка. — Бедный Лунный Евгений, он пострадал за любовь…

— Колбаса, телка, это лишь показательно, — успокоила Ида, — хотя и вселяет страх. А вы, Пастух, не пугайте такими вещами — они пока не коровы.

— Как ты, корова, можешь мне что-то советовать? — обратился к Иде Пастух.

— Я, Пастух, хоть и корова, но высших кругов и скоро стану турихой, поднимусь на вершину и, возможно, засияю звездой, а звезды — над Пастухами, можете посмотреть наверх.

Пастух как-то хмыкнул, но ничего не сказал.

— А ты, Елена, — добавила Ида, — если встретится тебе Лунный на твоих коровьих кругах, поддай ему под заднее место рогами — здесь, в стаде, он робок, ведет себя как телок, хотя быки и уважают его за его любовные похождения. Вообще, телки, бычьи сущности довольно пошлы в этом смысле, правильно вас учит Пастух: не доверяйте быкам…

— А как же Борис? — спросила Рябинка. — Ведь он пострадал не меньше.

— Есть такой бык Борис, — ответил Пастух, — у него масса проекций, одной из которых, видимо, и был муж Елены. Но этот ничем не примечательный бык довольно равнодушен к любви. Чувственность его ограничена заботой о благополучии коровы. Один Пастух рассказывал мне, что бык этот, по-стадному Борька, схлестнувшись с коровой, не покидает ее, как это делают обычно другие быки, но отводит ее на луг с самой вкусной травой и не подпускает к этому лугу другую скотину чуть ли не до рождения теленка. Насколько я понимаю, чужая любовь интересует его проекции даже больше, чем личная. Так что, Рябинка, проекционная тень этого Борьки, конечно, переживала трагедию, сущность же оставалась в покое и даже, возможно, приобрела еще больше последнего.

32. Другие

Стало светлеть. Звезды исчезли, и Мать всех коров растворилась в голубеющем своде. Телки начали подниматься, мычать, пустили длинные струи, оглядели пространство. Силуэта быка у далекого дерева уже не было видно — наверное, бык успокоился, его отвязали и он ушел на круги. Кувшинка и Антонина-гадалка взялись бодаться, Марта лягнула Дуреху, Дуреха — ее, Мария-Елизавета, звеня колокольчиком, поскакала к воде, за ней потянулось все стадо.

Напившись воды, телки хотели было заняться травой, но, к своему удивлению, не обнаружили луга с цветами, на котором было так вольготно пастись. Вместо луга вплоть до дороги бугрилась пустая поверхность.

— А где же трава? — удивились многие телки и поспешили за Идой и Пастухом, которые, не удивляясь, кажется, исчезновению луга, вышли к дороге и остановились возле столба.

— Трава, о которой вы вспоминаете, — объяснил телкам Пастух, когда те собрались вокруг, — осталась далеко позади. Посмотрите на столб!

— Столб тридцать два, — прочитала Елена и сделала вывод: — Это значит, что мы миновали область последних иллюзий скотины и вышли на ту часть дороги, где нас ожидает глубокое понимание реальности…

— Ты, Елена, — не выдержала Копейка, — все думаешь о малодоступном нашему пониманию сущном и совсем не думаешь о насущном: сейчас бы хоть сена клочок пожевать или хотя бы соломы — живот подвело!

— Скоро и пожуете, — успокоил Копейку Пастух. — Там, впереди, вас ждет небольшой зеленый лужок, на котором достаточно полноценной травы, чтобы удовлетворить первый голод наступившего света и продолжить дальнейший путь. Также обещаю вам скоро не только клочок, но два или три стожка прекрасного душистого сена, которое, кстати, я и сам не прочь покурить, хотя оно довольно забористо — крепостью напоминает махорку у пастуха Николая, но зато издает аромат тонкого смысла, ощущая который как будто умнеешь… Подобный эффект, рассказывал мне пастух Николай, случается с ним, когда он чувствует запах проекционного кофе, хотя и не употребляет последнего, довольствуясь в своей пастушеской жизни лишь чистой водой и веселящими проекционную душу опилочными напитками.

Пастух похлопал Джуму и Елену по впавшим, ребристым бокам, крутанул Марте хвост, после чего последняя не преминула лягнуться, почесал между маленьких рожек Буянку и Стрекозу, провел своей нежной, эфирной рукой по спинам насупившихся остальных, которые тоже ждали внимания и ласки, пересчитал поголовье, выстроившееся в два ряда, и, поправив на себе сумку и кнут, крикнул:

— Геть, коровы! Вперед!

Гурт более чем быстро двинулся по дороге, стремясь к обещанному лужку, и вскоре телки увидели на поверхности пятно зеленой травы, на которую тут же набросились, как будто уморенные голодом, и только Ида степенно обошла это пятно и удалилась куда-то в сторону. Пастух, которого спешащие телки оставили далеко позади, подойдя, обнаружил, что наплыва травы как и не было, а телки вопросительно смотрят, недовольно мычат, и длинные слюни тянутся от их губ до поверхности.

— Понятно, что вы не наелись… Но лужок этот предназначен только для перекуса, настоящий обед ждет вас неподалеку, и, как я говорил, обещаю вам душистое, первосортное сено, от которого даже я, употребляя его для коз, бываю в восторге! — И Пастух повел стадо в ту сторону, куда отправилась Ида.

Преодолев небольшое поле, состоявшее из множества круглых камней, на которых у телок то и дело подворачивались копыта, и поэтому они двигались осторожно, боясь оступиться, гурт подошел к трем довольно высоким стогам пахучего сена, к которому уже пристроилась Ида, выдергивая пучки из стогов и поглощая их с большим аппетитом. Тут же телки заметили, что от каждого из этих стогов уходит вдаль как бы дорожка из сена, как будто бы кто-то таскает это сено куда-то, роняя его по пути. Но телкам было не до раздумий — они тотчас же приступили к «обеду» — как выразился еще на дороге Пастух. Сам же Пастух теперь тоже занялся делом: он перетер сено ладонями, соорудил из этой соломки большую козу и, устроившись под одним из стогов, задымил ароматом «тонкого смысла», от которого несколько телок тут же чихнули, а Ириска сказала:

— Я, Пастух, не помнящая себя телка, но дым этот помню — он явно проекционный и пахнет какими-то головешками из костра…

Между тем не всем телкам сено пришлось по вкусу, некоторые из них никак не могли оторваться, жадно заглатывая пучки, другие же съели немного и как-то разочарованно отошли от стогов, жуя свою жвачку, отрыгивая и снова жуя, и делая это как будто бы от безвыходности. В числе последних были Овсянка, Солдатка и Стрекоза, а также Роза, Елена и Марта, которая задала Пастуху разумный вопрос:

— Скажите, Пастух, а если двигаться по нашей обычной дороге дальше, то далеко ли до ближайшей травы?

— Нет, Марта, не так уж и далеко, — ответил Пастух, — всего два поворота — и открылся бы новый, огромный луг, на котором трава растет бесконечно, и сколько бы там ни паслось всякой скотины, она никогда не кончается.

— Но для чего же тогда, — продолжила Марта, — мы приплелись сюда по этим камням, а не отправились дальше, к бесконечному лугу?

— Действительно, — удивилась Овсянка, — мы что, сена не видели?

— Я лично вообще предпочитаю траву, — объявила Солдатка.

— Зато другим, я вижу, — сказала Елена, — сено настолько по вкусу, что они его даже воруют или просто уносят… Я, Пастух, имею в виду вот эти дорожки из сена — что за скотина не может пообедать на месте, а хватает, как видно, охапки и куда-то несет, теряя большую часть на ходу?

— Конечно, — признался Пастух, — вы оказались здесь не ради какого-то сена, но с целью увидеть этих самых других — как правильно выразилась Елена… Но заманить вас сюда голодных было бы невозможно, не обещая первосортного сена. Впрочем, я, покурив его, действительно поумнел, и это кстати: нужно быть в приподнятом настроении ума, чтобы показывать вам этих других, поскольку обыденный ум Пастуха воспринимает картину, которую вы увидите, слишком обыкновенно, тогда как для объяснения ее требуется определенная доля возвышенности эфира… Следуйте по тропинкам из сена, — добавил Пастух и первым пошел вперед.

Телки, равнодушные к сену, незамедлительно двинулись вслед, другие несколько задержались возле стогов, продолжая «обедать», но любопытство все равно заставило их прервать неуемное насыщение и отправиться по тропинкам из сена. Весь гурт, таким образом, растянулся в цепочку, и телки по дороге гадали, куда их ведет Пастух.