Ветер неожиданно стих, и пространство вокруг начало погружаться в наступающий мрак. Погасли серебрящиеся до того линзы озер и луж, полотно свода из голубого перекрасилось в темно-синее и приобрело на этот раз глубину, одиноко заревел бык, привязанный к далекому дереву, но его теперь в сумраке не было видно.

— Бык, — объяснил Пастух, — насмотревшись иллюзии, рвется теперь со своей привязи бежать и искать исчезнувшее увиденное, но ваша звездная Мать успокоит его своим видом на своде, и, как только снова наступит свет, специальный Пастух, следящий за поведением скотины в области последних иллюзий, отвяжет его и отпустит в поступательное движение, установленное великим законом.

Тут на глазах у телок начали возникать, как огромный мираж, поднимаясь от поверхности и до свода, очертания длинных строений, громоздившихся одно над другим так, как будто они были воздвигнуты на склоне горы. Строения эти казались прозрачными, но внутри них ничего не было видно. Вскоре телки услышали многоголосное, беспрерывное мычание коров и увидели их призрачные фигуры, похожие на двойников прошлого и будущего, которые сплошным потоком медленно входили в эти строения с одной стороны и таким же потоком выходили с другой, рассеиваясь затем в пространстве. Ида замычала и двинулась в сторону доек, теряясь из виду в потемневшей округе.

Телки долго неотрывно и молча наблюдали это странное, грандиозное зрелище, до тех пор, пока совсем не сгустилась тьма — великие дойки как бы утонули в ней и стали не различимы. Мычание входящих и выходящих коров постепенно стихло. И тогда на своде загорелись, как близкие лампочки, первые звезды, и обозначился слегка краснеющий силуэт Матери всех быков и коров.

— А куда, Пастух, — поинтересовалась Джума, — девается такое количество молока? Кто его пьет? Или из него что-то делают?

— Молоко это, будущая корова, никто не пьет, и из него ничего не делают, поскольку это — эфирное молоко, которое пополняет эфир.

— А можно ли пить это молоко? — спросила Джума. — Ведь просто эфир, как ни крути, не утолит голод, предположим, родившихся.

— Отелившаяся корова, Джума, не дает эфирного молока, вымя ее наполнено молоком, схожим с проекционным, его и сосут телята до очевидного появления на плоскости, после чего корова снова продолжает давать эфирное молоко, которое не является чем-то утоляющим голод скотины — подобно траве и воде. Избранных же коров доят в их стойле и забирают их исключительно бесценное, как я уже говорил, молоко для обмывания этих самых телят, чтобы пропитать их Божественным смыслом.

— А почему эфир нуждается в пополнении? — спросила Елена. — Разве это не бесконечное что-то?

— Эфир, правильно ты заметила, бесконечен, но бесконечность его поддерживается тем же эфиром, имеющим разные состояния, в число которых и входит эфирное молоко. Специальные Пастухи, которые заведуют дойками, и те не очень-то разбираются в этом, поскольку сам процесс пополнения эфира и обмывания телят скрыт даже от нас, Пастухов, непониманием общего понимания всего, что происходит в реальности, и только Хозяин видит и понимает все то, что связано с бесконечным эфиром и появлением на свет Божественной сущности.

— Но если коровы, Пастух, — сказала Тонька-гадалка, — рожают и рожают телят, тем более такие коровы, как Верба, то беззвездных телят, подобных нашим подругам, должно быть до бесконечности много…

— Вопрос довольно разумный, — ответил Пастух. — Действительно, нет бесконечного множества сущностей, но есть ограниченное их число, и в этом смысле они не плодятся подобно проекциям…

— Но чем же регулируется это число? — спросила Елена.

— Число это, Елена, уравнивается всем происходящим одномоментно на всех великих кругах поступательного движения, и без этой одномоментности или вне нее не происходит ничто, что могло бы увеличить количество сущностей, их разнообразие и прочее. Картина этого великого единого действия видна с высоты большого холма, на котором ты обязательно побываешь, и тогда, увидев эту картину, поймешь мой ответ.

27. Душа. Весы. Бездушная скотина

Мерцающее красноватое отображение звездной великой Матери полностью установилось в зените, и все телки почувствовали исходящую сверху силу, которая порождала не коровье, но сущностное ощущение себя в огромном пространстве, не ограниченном сводом и пределом коровьего видения.

Из темноты выплыла довольная и уставшая после дойки мудрая Ида и сразу же улеглась на поверхность и закрыла глаза. Пастух занял место под деревом, привалившись к стволу. Телки наблюдали за сводом, не удивляясь теперь близости звезд и не пытаясь лизать их, как в первую тьму, но каждая телка пыталась найти ту единственную звезду, с которой, по словам Пастуха, имела взаимосвязанное влияние.

— Тут можно только гадать, — подсказал коровам Пастух, как будто читая их мысли. — И даже мы, Пастухи, не способны вычислить эту пару: сущность-звезда, хотя, как ни странно, звездочеты потустороннего мира, умея разделять огромное количество звезд, рожденное проекционным воображением, на светила неба и свода, довольно точно устанавливают влияние конкретной звезды на сущность проекции, не определяя, правда, обратной зависимости. Ваша согуртница Антонина, которая так любит смотреть на звезды и делать по этому поводу разные выводы, я думаю, превратившись в корову, научится определять этот обратный эффект, имея возможность наблюдать с поверхности истинный свод, не усложненный воображением потустороннего мира. Тогда и спрашивайте про свои звезды у Антонины!

Телки после этого объяснения оторвались от свода и разлеглись тут и там вокруг Пастуха, пристраивая свои тела на поверхности так, чтобы, открыв глаза, в случае чего сразу видеть звездную Мать, отображение которой вселяло в них уверенность и спокойствие.

— Как интересно! — сказала Роза. — Интереснее, чем было… Елена права: чем дальше — тем больше оттенков существенного, про которое так и хочется задавать вопросы, хотя я и не такая пытливая, как Джума… — И прибавила: — Украшенная за свою пытливость черной мушкой на лбу… Но, к сожалению, Пастух будет спать, да и Ида, кажется, спит от усталости после дойки, и вопросы некому задавать…

— Если вопросы твои, — отозвался Пастух, — будут не бестолковы и будут интересны другим, то я закурю большую козу — дым не даст мне уснуть, поскольку разбавляет мой телесный эфир, — и отвечу на них.

— Мне, Пастух, очень и очень хочется знать, — призналась пегая Роза, — что это за корова, которую так преданно, не по-скотски любит вол по имени Ян, который привязан к столбу и совершает по плоскости мысленные круги?

— Да, Пастух, интересно! — отозвались сразу несколько телок и даже поподнимали с поверхности головы.

— Корову эту зовут Хея, — ответил Пастух, пока не закуривая козу, — и я могу описать ее вам, поскольку вы, возможно, и не увидите ее никогда, но знать вы о ней должны.

— А разве мы не увидим ее встречи с волом на наших последних столбах? — разочарованно спросила Ириска.

— Тут все зависит от одной, не характерной для плоскости, вещи: от снега, который, как предполагаем мы, Пастухи, случается по воле Создателя и желанию Намерения, поскольку Хозяин, как он много раз утверждал, не имеет к этому отношения и сам удивляется, откуда берется на плоскости, причем в единственном месте, этот снег… Так что падает снег — Ян и Хея встречаются; нет снега — встречи не будет. Любая корова может пройти бесконечно много кругов, но так и не увидеть этой умилительной встречи, которая невозможна без падания снега…

— О, я это видела, и не раз! — отозвалась неожиданно Ида. — Я всегда завидовала тому, что происходит на этом столбе…

— Хея, будущие коровы, — продолжил Пастух, — эта такая маленькая, как будто игрушечная коровка, размером чуть ли не с одну из вас; правда, у нее хорошо развитые рога и есть вымя, хотя толку от этого вымени нет, поскольку Хея не рожала телят и не дает молока, но она не носит бубенчика для привлечения быков, поскольку не способна вступать с ними в скотскую связь, — у нее не бывает периодов тяги к быкам, и она абсолютно к ним равнодушна. Эта красивая, складная сущность серого цвета с голубоватым оттенком не имеет проекций в потусторонней иллюзии, но, как сущность, присутствует в каждой вашей проекции, являясь — возможно, и всего лишь возможно! — частичкой того относительного для нас здесь понятия, которое мертворожденные призраки именуют душой. Хею и любит Ян, а она любит его, испытывая одновременно со своим любимым волом постоянное ощущение неразделенного нечто, которое не имеет ни малейшего отношения к настоящей, полноценной, реальной скотской любви.