По проекту Мержанова построено и монументальное здание Дворца культуры. Сын и внук архитектора находят, что оно «достаточно традиционно по своему облику: мощный стилобат, колонный портик, аттик с горельефом, скульптуры, стоящие на углах здания. Но есть в этом здании нечто, обращающее на себя внимание. Прежде всего, это расшивка глухих плоскостей главного фасада, как в „Красных камнях“. Каждый из флангов снабжен круглым окном, несколько смещенным с вертикальной оси в сторону угла здания. Соответственно каждый из этих углов фиксирован изящной колонной коринфского ордера, перекликающейся с коринфским же портиком, но составленным из гладкоствольных колонн. Боковые портики — это сгруппированные по четыре с каждой стороны колонны „в антах“. Руку Мержанова выдает и кессонированный потолок за центральными колоннами, крупные членения которого хорошо просматриваются при подходе к зданию».

В еще большей степени «рука» Мержанова чувствуется в проекте «Клуба ИТР завода 126», утвержденного директором завода Медковым (его подпись есть на плане здания). В оформлении этого здания «можно увидеть все то, что семью годами ранее было так блестяще воплощено в санатории „Красные Камни“. Центральная же часть клуба, представляющая собой большое окно, приведенное к масштабу человека с помощью вертикальных членений, — провозвестник ряда красноярских культурно-зрелищных зданий, появившихся десятью годами позже. Даже центральная планировочная ось клуба, на которую последовательно „нанизаны“ зал-фойе, столовая и декоративный бассейн, заставляют вспомнить пространственное решение „Красных Камней“».

Глядя на этот проект, приходишь к выводу, что даже в тяжелейших условиях подневольного человека Мержанов оставался самим собой и создавал то, что было созвучно его творческим исканиям, сохранял свой архитектурный почерк. «Может быть, вспоминая „Красные Камни“ и цитируя их и в крупных фрагментах, и в самых незначительных деталях, он хотел таким способом отвлечься от мрачной действительности», — предполагает внук архитектора.

В семейном архиве Мержановых сохранился рисунок, выполненный Мироном Ивановичем в 1946 году и подписанный им: «буфет-сервант для А. К. Замахаева». Этот рисунок — единственное пока документальное свидетельство профессионального увлечения Мержанова малыми архитектурными формами, начиная от комнатных светильников на дачах и кончая гербами в оформлении государственных учреждений.

Окончилась война. По амнистии освободились преступники, воры, дезертиры. Довольные, что легко отделались от фронта, остались живыми и невредимыми, они на прощание спели: «И на Тихом океане свой закончили поход…».

А участник обороны Москвы, верный гражданин Родины Мержанов остался в заключении…

В родной Комсомольск-на-Амуре возвращались оставшиеся в живых первостроители, раненые, контуженные, но, как и прежде, сильные духом. С ними и с их подросшими детьми продолжал отстраивать город заключенный архитектор. Появились дворцы культуры, клубы в классическом стиле.

В «Повести о настоящем человеке» писатель Борис Полевой прославил в 1946 году бывшего первостроителя Комсомольска-на-Амуре Героя Советского Союза летчика Алексея Петровича Маресьева, совершившего беспримерный подвиг и ставшего позднее почетным гражданином города. Опальный архитектор проектировал и строил здания в его честь.

Он оставил о себе память и в сооружениях нового железнодорожного пути от города до Тихоокеанского побережья. При его творческом содействии строители получали правительственные награды, звания Героев социалистического труда, почетных граждан города. Мержанов оставался политическим заключенным.

Вдруг вспомнили и о нем: срочным этапом направили в Москву.

Глава VII

Апофеоз творчества

Набежит беда — и с ног собьет, — то ли констатирует, то ли предупреждает народная мудрость. В начале 1949 года бывшего архитектора Сталина, бывшего главного архитектора хозяйственного управления ЦИК Советского Союза, лауреата международного конкурса зодчих, политического заключенного Мирона Ивановича Мержанова везли из Комсомольска-на-Амуре в Москву.

Зловонный вагон-зак — истинная душегубка — был забит сверх предела. Надзиратели изредка открывали щелочки зарешеченных окон. Встречные струи воздуха мало освежали помещение, зато в него заносились густой дым и гарь угля от паровоза — вагон был прицеплен в голове поезда, следом за багажным вагоном.

На нижних нарах-полках вагона жались друг к другу простые «зеки» — «мужики», на средних и верхних полеживали тюремные аристократы: «паханы» и воры. Уголовники презирали политзаключенных и принуждали их выполнять самую унизительную работу. В лагерях Мержанов содержался в отделениях политзаключенных. На этапах от Москвы до Тихого океана и обратно он, человек высочайшего интеллекта, натерпелся выходок, издевательств чудовищных монстров, о существовании которых ранее не подозревал. Мержанов был узником Гулага шестой год, но не утратил достоинства, не терпел издевательских команд, криков и ругани охранников. Никакие угрозы, даже прицеливание карабинов, не могли заставить его согнуть колени, присесть на голень — распространенные команды на этапах, которые давались не столько для предупреждения побегов, сколько для муштры, с целью приучить заключенных к безропотному подчинению.

Паровоз подтащил вагон-зак к Ярославскому вокзалу. За много лет он внешне не изменился. Лишь на застекленном сверху перроне прибавилось копоти, свет едва пробивался на платформу. Заключенных вывели на перрон. На морозе от их одежды поднимался пар и распространялось зловоние. Как обычно, прозвучала команда: «Присесть!» Но Мержанов, один, продолжал стоять. Неизвестно, чем бы кончилось его непослушание на глазах у московских конвоиров, если бы тут же, на перроне, он не попал в распоряжение сотрудников госбезопасности, которые повезли его в центральный аппарат МГБ СССР.

На следующий день совершенно неожиданно для себя Мержанов оказался в кабинете министра Государственной безопасности Виктора Семеновича Абакумова, профессионально отметив, что интерьеры его приемной и кабинета сходны со сталинскими. «Подражание вкусу вождя», — подумал он. Ему было уже известно, что Абакумов во время войны занимал пост начальника главного управления контрразведки «СМЕРШ» (смерть шпионам) и его называли «грозой шпионов». Мержанов представлял его похожим на Берию, с хитрыми, жгучими глазами, коварным. Выглядел же министр человеком добродушным, улыбчивым и элегантным. Высокий, стройный, он вышел из-за стола, протянул заключенному руку и предложил сесть за приставной столик. Мержанов почувствовал себя крайне неловко в своей лагерной одежде. Это заметил хозяин кабинета и кратко приказал офицеру, сопровождавшему архитектора-заключенного:

— Переодеть!

Через несколько минут на конце длинного, обитого зеленым сукном стола появились коньяк «Арарат», бутылки «Боржоми», тарелки с ломтиками ароматного лимона, бутербродами и гроздьями винограда. Мержанов понял, что видит в лице министра заказчика, который подготовился к встрече с видным архитектором. Как бы в подтверждение этой мысли министр сказал:

— Я объездил весь юг и убедился, что лучше вас никто не строил. Нам выделили большие деньги для строительства нашего санатория, и мы хотим, чтобы он был самым лучшим.

Престиж МГБ был высок, потому-то новому министру удалось при поддержке Сталина получить большие деньги на строительство санатория. Сталин в мае 1946 года назначил Абакумова на эту высокую должность. Ему понравился главный военный контрразведчик как умелый организатор борьбы с разведками врага. Сталин часто и вне очереди принимал его. Возможно, и рекомендовал ему использовать талант Мержанова, так как министр об архитекторе сведений не имел. Не исключено, что мог рекомендовать и Берия, курировавший МГБ. Абакумов не потребовал от архитектора сиюминутного согласия, но дал на размышления только сутки: Минфин уже выделил средства на проектирование здравницы.