Сутки мы отдыхали, а потом двинулись в путь, — предстоял последний, короткий, но самый трудный бросок. Мы взяли четырех мулов и наняли еще одного проводника — из местных. Шли мы по узкой горной тропе, пересекавшей скалистую долину с отвесными уступами, то спускаясь вниз и шагая вдоль горного ручья, то поднимаясь вверх по густо заросшим склонам. В полдень мы добрались до вершины и там устроили четырехчасовой привал. Хотя мы находились на высоте не меньше четырех тысяч футов над уровнем моря, холодно не было, — в это время года в здешних широтах обычно тепло. Мой гаучо и местный проводник мирно заснули в тенечке; мулы переступали с ноги на ногу, дергали хвостами, мотали головой, отгоняя надоедливых насекомых, норовивших ужалить их. А я от возбуждения не мог заснуть: мне и не терпелось, и вместе с тем было страшно встретить свою судьбу. Травяной покров под ногами, горные склоны окрест, необъятное небо над головой, — все это манило сладкой и жуткой тайной.

Около четырех часов я почувствовал, что больше не в силах ждать, разбудил моих спутников и даже попенял им на их медлительность. От цели путешествия нас отделяли шесть миль пути и пологий спуск в тысячу футов. Но тропа часто оказывалась непроходимой: путь преграждали упавшие ветки или свежая поросль, — поэтому на опушку мы вышли только к семи часам вечера. Мы увидели перед собой низкую деревянную эстансию^[43], или, по-нашему, ферму, окруженную плетнем из глины и прутьев. Мы с гаучо остались на опушке, а проводник-индеец пошел предупредить хозяина о нашем приезде.

Вскоре он снова появился, знаками приглашая нас войти. По виду дом не сильно отличался от тех, что я видел на своем пути от побережья в глубь страны. Внутри помещение состояло из двух длинных комнат с убогим убранством: стол и несколько грубо сколоченных стульев в «столовой», да пара коек в «спальне». Навстречу гостям вышел старик-индеец с коричневым от загара, широким морщинистым лицом, обрамленным седыми шелковистыми волосами. Звали его Боря Ирабуэ, и в его доме мне следовало оставаться до получения инструкций от генерала Сантоса. Ирабуэ немного говорил по-испански, был обходителен, даже подобострастен. В мгновение ока он приготовил нам отменный ужин: жаркое из говядины и корня юкки^[44], на десерт чай yerba^[45] и затем сигары. После ужина я позволил себе маленькое удовольствие: попросил Ирабуэ научить меня нескольким словам на диалекте гуарани, и, надо сказать, он оказался хорошим учителем, а я прилежным учеником: за тот вечер я немного продвинулся в местном наречии.

Наутро гаучо отправился в Ронкадор, чтоб известить генерала Сантоса о моем прибытии и получить дальнейшие инструкции. До Ронкадора (это название и столицы, и страны) было ехать день, поэтому я ждал Педро назад не раньше, чем через сорок восемь часов. Местного проводника я отправил обратно вместе с мулами и следующие два дня наслаждался обществом Ирабуэ, общение с которым оказалось и приятным, и полезным во всех отношениях. Несмотря на небольшой языковой барьер, я многое узнал от него: об обычаях страны, о настроениях среди индейцев, об их недовольстве испанцами и их желании иметь постоянное правительство. За разговорами я незаметно совершенствовался в языке.

К вечеру второго дня Педро, против моих ожиданий, не вернулся. Приехал он только на третий день, зато в сопровождении самого генерала. Ростом генерал, прямо скажем, не вышел, у него были темные блестящие глаза, густая черная с проседью борода, топорщившаяся, как щетка, но неказистая внешность с лихвой окупалась кипучим темпераментом и добродушным нравом. Он так горячо и бурно приветствовал меня, что я был избавлен от необходимости подыскивать слова для ответа. Тем временем Ирабуэ, как добросовестный слуга, хорошо знающий вкусы хозяина, — он часто ездил с ним на охоту, — приготовил для генерала угощенье, которое тот предложил нам всем отведать. Потом мы с генералом уединились для долгой обстоятельной беседы. Я сказал «беседы», на самом же деле, мое участие в разговоре сводилось к вопросам, а основную часть времени занимали подробные развернутые ответы генерала. Вообще-то по возрасту он годился мне в отцы, однако держался со мной без всякого высокомерия, молча отдавая дань уважения политической прозорливости и большому жизненному опыту, который он во мне предполагал, а я не решался отрицать. Из общения с людьми практического склада я вынес то, что любой, так сказать, интеллектуальный вопрос ставит их в тупик, и они готовы за глаза принять самое что ни на есть поверхностное знание предмета, в котором сами не разбираются, за глубочайшую мудрость, если только человек излагает мысли спокойно и обстоятельно.

Генерал якобы поехал на целый день на охоту: такова была официальная версия. Так что у нас в запасе был еще день для обсуждения и разработки наших планов. Генерал полагал, что залогом успеха всей операции будет внезапность. Стоит только захватить город и взять под стражу испанских офицеров, как с сопротивлением будет покончено: население Ронкадора никогда не выступит против. Далее мы провозглашаем народное правительство и предлагаем ему принять новую конституцию, основанную на принципах, изложенных просвещеннейшими европейским философами.

В преданности своей роты генерал не сомневался, но знал, что шила в мешке не утаишь: собрать своих без ведома других офицеров будет трудно. Я было предложил что-то вроде ротных учений или ротного парада, но в ронкадорской армии такие формы были не приняты. Парады устраивались только по праздникам, и в них принимала участие вся армия. Мне стало ясно, что с наскока эту проблему не решить. Поэтому я попросил генерала как можно точнее описать местность: город и прилегающие территории. Планировка города оказалась донельзя проста: в центре — площадь, и от нее, под прямым углом, расходятся вправо и влево две улицы. Их по всей протяженности пересекают переулки и улочки, на неравном расстоянии друг от друга. Город располагается на склонах и на вершине полукруглого холма (на самом деле, естественного эскарпа), у подножья которого течет река. Речка невелика, дно каменистое, мост один, трехарочный. Улица, что ведет к мосту, начинается от северо-западного угла площади, и она является главным проезжим трактом.

Город почти сплошь застроен убогими домишками, за исключением кварталов к востоку от площади. Сто лет назад в восточной части города иезуиты возвели собор, а по бокам — два низких каменных здания: одно — это иезуитский колледж, там сейчас располагаются казармы и армейский штаб, а другое — склад и муниципалитет. Весь армейский штат квартировал в здании бывшего колледжа, построенного большим четырехугольником, по всему периметру которого шла крытая галерея.

Выходов на галерею было два: прямо с площади, через широкую арку, в которую запросто могла пройти шеренга из четырех человек или проехать повозка. А другой выход — обычная дверь — находился в северном крыле собора.

Нет нужды описывать варианты плана, что мы в тот день разработали: от большинства из них пришлось отказаться в силу непредсказуемости человеческого фактора. Хотя генерал Сантос был уверен в своих людях и знал, что они пойдут за ним в огонь и в воду, он ни за что не рискнул бы доверить им секретный план операции. Он не мог даже поручиться за их чувство ответственности: люди простые до наивности, они не поняли бы ни тонкости интриги, ни того, почему надо держать язык за зубами. Поэтому мы отклонили все варианты, связанные с массовыми действиями, и остановились на плане стремительного захвата, где было задействовано всего несколько человек. Операцию следовало провести решительно и эффектно: мог ли я когда-нибудь предполагать, что я, человек гуманный и даже, как мне всегда казалось, буду всерьез рассматривать возможность политического убийства и настаивать на нем? Арест ничего не решал. Если оставить диктатора и его приспешников в живых, среди офицеров моментально вспыхнет бунт. Какими бы преданными ни были верные нам войска, и каким бы расположением населения они ни пользовались, без кровопролития, масштабы которого нельзя ни предсказать, ни рассчитать, победы нам точно не видать.