«Особенно жалко было смотреть на малышей, среди которых попадались 8-ми и 9-ти лет… завернутые в огромные шинели, с натертыми до крови ногами, плелись за обозом… Кадеты помогали друг другу и шли, шли и шли».

«Идти было очень трудно, особенно маленьким, которые плакали и часто падали в глубокий снег, но все-таки продолжали идти вперед».

«Помещение отведенное для нас^[34] было очень маленькое, так что пришлось спать согнувшись на корточках или совсем не спать. Так проходили мы станицу за станицей, село за селом; дошли до Кущевки… Погрузившись на поезд, мы облегченно вздохнули».

«Приехали в Новороссийск, где умер наш директор и еще много кадет».

ОТСТУПЛЕНИЕ ВЛАДИКАВКАЗСКОГО КОРПУСА^[35]

«Кадеты… обернувшись на оставшееся позади здание шептали: — прощай, прощай, прощай! Прощай, дорогое гнездо кадет, прощайте, зеленые горы».

«Я очень устал, сидя на одном камне, не мог встать».

«Было очень холодно, снег был глубокий, я чуть не замерз, ноги и руки окоченели, я не мог идти и упал, меня подняли незнакомые казаки и повезли на подводе».

ОТСТУПЛЕНИЕ ОДЕССКОГО И КИЕВСКОГО КОРПУСОВ^[36]

«В этом же месте Киевский и Одесский корпуса тоже хотели перейти (границу), но их обстреляли румыны из орудий, и они несчастные не спаслись».

НА ПАРОХОДЕ В ЕГИПЕТ

«Нельзя не отдать должного директору корпуса, который делил с нами последний кусок хлеба. Он проводил целые дни на палубе среди кадет, подбодряя их и внося своим присутствием и примером даже веселость».

В ЕГИПТЕ

«Этот лагерь находился далеко в пустыне и пищу привозили на верблюдах, которые шли целыми вереницами».

«Там мы жили в палатках среди колючек и камней; нигде даже не было деревьев — и только море, камни и колючки окружали нас».

«Жить все-таки было бы невозможно, если бы не наш директор, который с большой энергией улучшал наше положение».

«Я не ел иногда и ходил по пустыне и вспоминал свой дом… весенние вечера дома… поле с лошадьми, и все это мне было милым и дорогим».

ИЗ ЕГИПТА В БОЛГАРИЮ

«Донской корпус перевозили в Болгарию. Лица у всех были печальные, как будто расстаются со своим домом… Прощай, наш Египет!., тяжело стало на душе. Пароход тронулся… Наш кадетский оркестр заиграл марш. Чем ближе к Константинополю… какая-то новая тоска одолевала нас. Вдруг закричали: „Вот Константинополь, вот Константинополь!“ Но не доброе эти крики предвещали… На следующее утро было объявлено, что 200 кадет младших классов будут оставлены в Константинополе в одной из школ. И тут разыгрывается трагедия. За последние два года, т. е. в Египте, мы так сжились друг с другом, что это было одно семейство, одни и те же интересы, и каждый стоял горой друг за друга, и каждый из кадет был братом моим. Мне тяжелее было расставаться с корпусом и с кадетами, чем со своими родными. „Строиться на верхней палубе“, крикнул дежурный кадет… Директор сказал речь… Напомнил родину, Дон, донское казачество. Многие плакали… Речь кончена, и все, которые должны были высаживаться, кинулись к директору, как отцу родному, с плачем и слезами, чтобы их оставили и не отправляли… Директор не в силах был дольше смотреть и ушел. Товарищи стали прощаться друг с другом, как братья, я не могу описать эту трогательную сцену… В гимназии я уже три года, а все мои мысли и вся моя душа с моими бывшими товарищами и дорогим директором, и все светлые мои воспоминания остались с корпусом».

ПРИБЫТИЕ В ЮГОСЛАВИЮ

«Когда мы ехали, то по дороге на станциях многие жители подготовляли заранее кульки со сладостями и вообще было очень много пожертвований».

«Сербы нас встретили очень хорошо. На станции они дарили кадетам подарки, давали вина кадетам, чтобы кадеты разогрелись».

ВОСПОМИНАНИЯ О ПОГИБШИХ ТОВАРИЩАХ

«Сколько там погибло дорогих нам кадет».

«Сколько их было… героев, еще мальчиков, беззаветно отдавших жизнь свою за правое дело».

Девичьи институты, эти прежние во многих отношениях спутники корпусов, в некоторых моментах повторяют их печальную судьбу. Вот описание девочки-институтки о роспуске института:

«К нам пришла инспектриса с заплаканным лицом и сказала нам, что мы должны оставить здание. Забрав часть моих вещей — взять все было не по силам десятилетнему ребенку, — я вышла на улицу. Это было перед Пасхой. На улице было холодно. Адрес матери я знала, но дойти сама не могла. Я шла и плакала. — „Чего ревешь?“ — раздался надо мной грубый голос. Я остановилась и с изумлением смотрела на незнакомое мне, красное, пьяное лицо. К такому обращению я не привыкла и не могла еще прийти в себя. — „Ну?“ — толкнул он меня. — „Нас прогнали большевики“ — захлебываясь от слез, проговорила я. Злой хохот потряс тело большевика. — „Так вам и надо, ишь буржуенок! Порасстрелять бы вас всех“. — Вокруг нас образовалась толпа, я стала плакать сильнее. Вдруг я почувствовала, что меня кто-то поднял на руки. Я оглянулась. На меня смотрело приятное добродушное лицо мужчины. Узнав мой адрес, он понес меня домой».

Дети вообще нежно прощаются с родными местами, уезжая в неизвестную даль.

«Высунувшись из окна, я смотрел затуманенными от слез глазами на свой родной город, пока он не скрылся у меня из глаз».

«Погрузка кончилась, поезд тронулся и слезы катились из глаз при виде того, как город родной скрывался где-то вдали».

Дети-казаки и казачки во многих отношениях стоят особняком. Они страстно любят свои станицы и находят для изображения этой любви яркие краски и запоминающиеся образы.

«Когда полк проезжал мимо церкви, к брату стали подъезжать казаки, прося его: „Ваше Благородие, отпустите у храма землицы родной взять“. Эти закаленные рядом войн казаки плакали, когда набирали „родной землицы“ у алтаря, бережно сыпали в сумочку и привязывали ее к кресту».

Защита «родной станицы» приобретает в глазах детей-казаков особое значение.

«Мне в это время казалось, что если мы не пустим большевиков в станицу, то Россия спасена».

«Казачьи сочинения» наполнены описаниями природы.

«Весна! Степь красивым ковром запестрела кругом по-над хутором. Через неделю хутор потонул в зеленых садах… К вечеру тучи затянули небо, ночь легла над хутором. Страшная темная ночь! Ни месяца, ни звездочки не видать на небе. Ветер воет… дождь стучит по крышам куреней, жутко одному в такую ночь дома».

Попадаются бытовые сцены с описанием начала революции на Дону.

«На станичных сходках драки. Артамоновы сыны отца избили! — За что? — За то, что плюнул на их свободу. — А Семен Х-в сыну ухо отрубил. — Свобода».

Если девушки вообще, не находя исхода для своего чувства в активной борьбе с людьми, обидевшими или убившими их родителей, изливаются в выражении бесконечно нежного чувства к дорогим им людям, и особенно к отцам, то у казачек — и это резко выражено в их сочинениях — любовь к отцу приобретает характер культа.

«Папа сидел с друзьями и молча, глядя на раскаленные угли, курил папиросу^[37]. Мне всегда хотелось узнать, о чем он думает, всегда хотелось вылезти из-под целого ряда бурок, обнять его и сказать: „папа, не грусти“. Красным пятнышком светился огонек его папиросы, бледно освещая его лицо… Любила его горбинку на носу, любила его черные, полные доброты глаза, любила мягкий родной голос».

Многие из детей-казаков по-взрослому непримиримы и рассказывают об этом своеобразным языком.

«Сначала похоронил своего родного братца, проводил племянника, проводил своего любимого папашу, а потом и сам со своим родным братцем (инвалидом) выехал из дому и вот до сих пор нахожусь в отступлении. Жалко было покидать свою мамашу, а ей и подавно жалко было меня пускать, но я настоял на своем: покушал я от них, чертей, и не хотел больше оставаться».