Аполлинария Прокофьевна стояла в дверях и смотрела на меня с торжеством.

— Давно они? — Я кивнула на окно, где уже не было ни Кости, ни Кати с Лизой.

— Четыре года. Внучка моя в садик в этом году пошла, — усмехнулась Аполлинария и нахмурилась. — Четыре года Костенька с тобой никак не разведётся. Всё твердит, что не может бросить одну-одинёшеньку бедняжечку, не имеющую ни гроша за душой. И мне запрещает с тобой об этом поговорить, дурачок.

— Четыре года?

— Да уж, вот столько терпит… Хотя мы с Лизонькой ему все уши уже прожужжали, что давно пора уйти от тебя, пустоцвет ты наш привядший. Ведь ни ребёнка от тебя, ни ласки нормальной женской, ни помощи в бизнесе ему не досталось, — припечатала свекровь.

— Помощи в бизнесе... Ласки… Значит, вы специально меня позвали… окно вам помыть, да? Знали, что Костик не в командировке, а… здесь находится. Надеялись, что я сама увижу их, а вы как бы ни при чём?

— Почему это я «надеялась»? Глупышка, я никогда важных дел не доверяю случаю, — нехорошо усмехнулась Аполлинария. — Мы с Лизонькой все продумали, все спланировали. Я тебя вызвала стёкла мыть, она в нужный момент Костю к окну подвела… Раз сын запретил мне с тобой говорить, сделала так, что ты сама все увидела. Надеюсь, теперь оставишь моего мальчика в покое, и дашь, наконец, ему развод?

— Дам развод? — я даже растерялась слегка от такой претензии. — Да он и не просил у меня… развода.

— Ну тогда считаем, что ты сама решила развестись, — довольно произнесла Аполлинария и кивнула на окно. — Давай, домывай и можешь быть свободна.

4

В голове стало пусто-пусто и как-то гулко. Ну да, пустоты там много — у такой дурынды, как я, внутричерепное пространство заполнено не мозгом, а розовой ватой и доверчивостью. После слов свекрови они из головы исчезли, и теперь там столько свободного места – аж эхо гуляет.

— Значит, вы с Лизонькой все спланировали, Аполлинария Прокофьева? Втихую договорились о совместных действиях против меня... — уточнила я.

Не в силах смотреть на торжествующую свекровь перевела взгляд в окно. Прикоснулась к стеклу кончиками пальцев, и вдруг в лицо мне наотмашь ударил влажный жар. Перед глазами поплыло, многоэтажка напротив качнулась и исчезла...

Вместо неё передо мной был сумеречный зал с высокими каменными сводами. По светлым стенам ползли тени от факелов, на полу лежали шкуры каких-то странных животных.

У высокого стрельчатого окна, за которым сгущалась ночь, стояли двое мужчин. Один рыжеволосый, жилистый, с хищным лицом недовольно произнес:

— Это заговор!

— Да, друг мой, заговор, — ответил второй, широкоплечий и высокий. Он стоял ко мне спиной, и я видела только тёмный плащ и длинные светлые волосы, собранные на затылке серебряной заколкой, странно изящной для такого здоровяка. — Заговор… И, пожалуй, я сам займусь его расследованием…

Картинка пошла рябью, и я резко отдёрнула руку от стекла – оно стало обжигающе ледяным. Факельный свет померк, и я снова очутилась на широком подоконнике с тряпкой в руке. Рядом стоял тазик с мыльной водой и свекровь, скептически поджавшая губы. С улицы доносились радостные вопли детишек на детской площадке, и сигналил чей-то автомобиль на парковке.

Я медленно провела ладонью по лицу, отгоняя морок. В ушах звенело, а на языке стоял привкус железа, будто лизнула батарейку.

«Ну всё, Поля, на фоне стресса крыша едет неспеша, тихо шифером шурша, — пронеслось в голове. — А может, тепловой удар у меня случился, или ранний климакс бабахнул по голове...»

Стоявшая рядом с окном свекровь недовольно приподняла бровь:

— Ну, чего застыла, Полина? Окно домывай и свободна. А завтра с утра подавай на развод, поняла? И не вздумай на имущество или бизнес претендовать: сама знаешь – все, что у вас есть, заработано Костенькой. Конечно, ты получишь компенсацию за компанию своих родителей – всё-таки с неё наше дело началось, а мы с сыном люди порядочные, добро помним. Думаю, этих денег тебе вполне хватит на всю оставшуюся жизнь, если транжирить не будешь.

Аполлинария Прокофьевна повернулась и, повторив: «За окно берись», пошла к двери. Глядя на её обтянутую парчовым халатом спину, я задумчиво повторила:

— Ваш бизнес? Всё Костенькой заработано, говорите? А мне компенсацию за компанию моих родителей?

Наклонилась, окунула в тазик тряпку и с размаху пульнула её в спину свекрови.

— Лизонька пусть вам окна моет, мама! — рявкнула, с удовольствием глядя, как мокрая ткань совершает посадку точнёхонько на крашеную макушку свекрови.

Снова наклонилась, подхватила тазик и швырнула его вслед за тряпкой. Разбрызгивая мыльную воду, пластиковая ёмкость пролетела через всю комнату. Врезалась в стену рядом с головой свекрови и с грохотом обвалилась на пол, заливая дорогущий шелковый ковёр, который Аполлинария самолично притащила из Китая.

Глядя на ее перекошенное недоумением и бешенством лицо, я заорала:

— Хрен вам с редькой, а не имущество, мама! Всё наше с Костиком имущество, включая компанию моих родителей, квартиру, дачу – моё! Даже парковочное место в подземном гараже, записано на меня! И по брачному контракту ваш сын не получит ничего. Ни-че-го!

Свекровь медленно стянула с макушки мокрую тряпку. Оглядела мокрый пол, валяющийся у стены тазик и перевела взгляд на меня. Прищурившись, переспросила:

— Ничего?!

— Ничего! Мы с ним заключили брачный контракт перед свадьбой, Аполлинария Прокофьевна. Странно, что вы этого не знаете! Так что после развода вы, Костенька и его Лизонька останетесь с голыми задницами. А я… — замолчала, придумывая, как прекрасно и счастливо я буду жить после развода с мерзавцем. — А я…

— А ты… — прозвучало вкрадчиво, и свекровь, непостижимым образом за какую-то секунду добравшаяся до окна, наотмашь ударила меня по коленкам табуреткой. — А ты сдохнешь!

От боли у меня потемнело в глазах, и в следующее мгновение ноги разъехались на мыльном подоконнике. Я зашаталась, скуля от боли. Замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Получила мощный толчок в бедро, и меня вынесло в распахнутое окно... Ну как так, я еще не готова умирать! А как же счастье, которое сегодня у меня должно быть?!

Зажмурившись и раскинув руки, словно крылья, я летела и летела вниз, а земля почему-то не приближалась и не приближалась.

— Бумц! — наконец я шмякнулась на что-то твердое, явно живое, и отстранённо удивилась, почему мне не больно.

— Хех! — прозвучал громкий выдох и, кажется, несколько неприличных слов. Затем мужской голос с укоризной произнёс:

— Ну что же вы, леди, не смотрите, куда летите?!

Что за леди, если тут только я? Тело вдруг стало лёгким, невесомым, и я повисла в уютной теплой невесомости.

5

Меня покачивало, где-то рядом слышался шёпот, но я не могла разобрать ни слова. Ещё мне казалось, что кто-то трогает моё лицо, волосы и тело в разных местах. Плечи, шею, живот, ноги – все потрогали.

Я уже хотела возмутиться и сказать, что прикасаться к себе никому не позволяла. Но, во-первых, рот меня не слушался и открываться не желал. А во-вторых, прикосновения были очень… приятными. Нежными и лёгкими, словно бабочка крылышком трогала, или фея золотым утюжком гладила.

В общем, возражений с моей стороны не последовало, а вскоре поглаживания сами по себе прекратились. Вместо них моё плечо довольно жёстко сжали, потрясли, и писклявый женский голос возмущённо воскликнул:

— Аполлинария, открывай глаза. Немедленно! Хватит притворяться…

Пока я размышляла, почему вдруг «Аполлинария», если я Полина, в дискуссию с женщиной вступил мужчина:

— Перестаньте вы её трясти! Девушке и так плохо, ещё вы добавляете, — произнёс он сурово.

Я, даже будучи в помрачённом сознании, искренне восхитилась его голосом: ах, какой тембр, тон и благозвучность! Жаль, откровенная властность, придающая ему неповторимую окраску, не вызвала приятных чувств. Был у меня в ранней молодости негативный опыт отношений с подвидом властных мужиков. С тех пор я, как от чумы, бегала от подобных засран… То есть, особей мужского пола.