Военный человек, оторвав платок от лица и строго глядя в глаза кудрявого, заметил:

— Вы… Нет, вы не правы! — И опять он принял статичное состояние: взгляд его безучастно скользил по невидимой какой-то линии по ходу движения.

— Вам лучше бы не вмешиваться, — кудрявый огрызнулся на замечание военного человека.

В дальнем углу машины не усидел Гоша Цаплин, пошевелился:

— Я бы на вашем месте, — обернулся к кудрявому, — лучше помолчал бы. Не стал бы со старшими разговаривать в таком тоне: ни с бабушкой, ни с майором.

— В каком таком тоне, позвольте вас спросить?

— В невежливом! — бросил Гоша.

И отворотился, не желая больше пререкаться. И стал смотреть на проплывающие мимо дороги чахлые деревца. Они и достойны были его внимания: стояли, будто придавленные самим небом, защищаясь от него только одной шапкой довольно зеленых веток и листьев.

Кудрявый, как видно, не до конца успокоился: посверкивая глазами, то и дело обращался к не смотревшему на него Гоше Цаплину.

— В какое училище вы направлены? — вдруг обратился он к Олегу. По черным шинелям догадался, что работать едут в училище.

— В первое, — Олег ответил.

— Оба?

Олег кивнул. И заметил, как кудрявый усмехнулся.

В перебранке наступила пауза. Слышались только обращенные к бабушке слова сердобольной женщины в плюшевом жакете. Тем временем справа и слева от дороги стали проплывать сельские избы, с загороженными заборами и убранными дворами и огородами на задах. Рядом с лаем неслись собаки. У магазина, у лавки ли, водитель остановил машину. Поднявшись на ступеньку, объявил:

— Дербинск, граждане! Кто приехал, прошу выгружаться.

Добрая женщина стала помогать бабушке «выгружаться», Гоша помогал ей переступить борт машины, Олег принимал снизу — брал ее, сухонькую, невесомую, держал и сумку. Ничего, на ногах стоит бабушка, ей только нужно сопровождение. Женщина — как раз к ее услугам. Та оглянулась.

— Желаю вам, мальчики, хорошо устроиться и успехов в работе!

На этот раз дорога в самом деле оказалась недолгой. Александровск начинался, как и все другие поселки, сперва редкими избами по обеим сторонам дороги, потом дома пошли чаще, и по середине объявилась дорога, мощенная булыжником:

— Первое училище расположено в Рыбном городке! — кудрявый это произнес громко, отчеканивая каждое слово и ни к кому конкретно не адресуясь.

— А где этот Рыбный городок? — Олег к нему обернулся.

— По улице Чехова, направо. Тут каждый покажет.

На перекрестке с улицей, носящей имя великого писателя, водитель остановил самосвал, и друзья, простившись с едущими дальше, сошли, поблагодарили водителя за езду «без приключений». Тот вовсю улыбался, желал друзьям хорошего устройства.

5. Рыбный городок

Да, это Александровск. Дорога подходит к концу. С рюкзаками и чемоданами поднялись на высокий и длинный вал, по-видимому, защищающий город от морских стихий. Одноэтажные деревянные избы и бараки, а кое-где и двухэтажные, по-видимому, казенные дома, выстроившиеся по полотну вала вдоль обращенной к городу улицы, в основном, они и составляли этот Рыбный городок. Не смотря на шум моря, стояла хмурая ранняя тишина. Доносился издали, из Александровска лай собак. Впереди, прямо на дороге, закрытые на висячий замок двери какого-то длинного, выходящего торцом на улицу дома, над дверью: «Клуб ремесленного училища № 1». Ура! Клуб! Значит, близко и само училище. Чуть правее — легонькие воротца, вводящие в широкий и длинный двор, образуемый, с одной стороны, этим самым зданием с выходящим на улицу клубом, с другой — длинным жилым бараком, используемым, видно, под общежитие и выходящим на улицу угловым домом — по-видимому, конторой училища. А вот и надпись над высоким крыльцом: «Ремесленное училище № 1». Еще раз ура, трижды ура! Потому что долгий путь завершен.

Прошли во двор, навстречу вышел пожилой человек, похоже, сторож.

Сахалинский старожил дед Герасим, как он представился, был в просторной кепке, из-под нее выглядывали разбавленные сединой рыжие волосы.

— С материка прибыли? — Угадал он, любопытно оглядывая парней. — А рано вы, мы ждали к завтраму. Или уж седни к вечеру, потому как дождь прошел на Камышевом перевале. — Дед был разговорчив и доброжелателен. — На чем приехали?

Парни переглянулись: говорить, не говорить?

— На грузовой сперва. Потом пересели на самосвал, — высказались по очереди.

— Зачем пересели-то? В дороге, поди, авария получилась?

— Было маленько, — парни рассмеялись.

— Не перевернулись, нет?

— Нет, только повылетали из машины.

— Во! Ну, ладно. Целы и ладно. Это ничего, такое у нас бывает. А приехали-то вы рановато, в училище пока никого нету. Ни директора, ни бухгалтера, ни замполита. Тот в Южный укатил, вызвали. Вот-вот должен вернуться.

Дед Герасим, видать, соскучился по беседе, был оживлен и словоохотлив, добросовестно выкладывал все о Сахалине, об Александровске, об училище, обрисовывал начальство, с которым придется работать, его рассказы им теперь были кстати — все было ближе к делу. Да и время девать, куда его?

— Сам-то, хозяин-то, он у нас новый, но мужик сурьезный. Здешний он, сахалинский, из Москальво родом. И фамилия у него Москальцов. Заместитель у него по учебным делам, тот москвич, человек душевный, с ним можно обо всем поговорить — не гордый он. Не то, что замполит. Тот к месту и не к месту смеется, а нутром-то человек поганый.

Олега что-то осенило.

— Черный он и кудрявый? — спросил он ни с того, ни с сего.

— Ну! Кудрявый, черный, — согласился сторож. — Значит, вы вместе ехали?

Олег кивнул: ехали.

— А как вы здесь живете, на этом острове?

— Да как. До войны-то мы здесь хорошо пожили. Конфеты да пряники покупали не фунтами и не килограммами, а ящиками. Одевались, как надо. А уж этого спирту попили!.. Водку-то у нас и теперь не продают: народ спиртом обходится. Не жалуется. Ну, и вин всяких да разных навозят, только их не уважают. Сейчас оно жить-то можно. А в войну все больше на рыбе жили. И теперь вроде налаживается житье… Рыба-то? — отозвался он на Гошин спрос. — Дак есть маленько, как ей не быть. Селедка, кета, горбуша — ешь не хочу. Летом идет корюшка, подвяленная, с пивом она больно хороша. Рыбаки на сейнерах возвращаются, дак навезут крабов, чилимов. А че, тут город нормальный. На стадионе в футбол гоняют, вечером можно в кино сходить или в парк культуры. Драм-то театр у нас тоже старый, хороший. А можно и в ресторан не то. «Север» он у нас называется. Так что пондравится вам Александровск наш, везде побываете… А раньше-то? Раньше всяко тут бывало… В тридцать-то седьмом арестовывали мужиков… Помню, еще подошел тогда японский корабль, крейсер ихний, стал на рейде, навел свои пушки на город. День стоит, два, три. Неделю целую простоял. Потом ушел. Ну, тревожно было…

Время пролетело незаметно. В Александровске дед стал их первым добрым знакомым, если не считать того кудрявого. Постепенно, по одному, по двое стали приходить работники и работницы, откуда-то являлись и парни, мальчишки, возможно, поступающие. Собирались кучками, беседовали, общались, в основном, друг с другом.

— А вон и дирехтор идет! — объявил дед Герасим. — Сам, значит, Иван Кузьмич, товарищ Москальцов. Я пойду встренчу его, доложу. А вы пока тут обождите. Зайдет он в училище, оглядится, и вызовет вас на беседу, уж обязательно и поговорит…

Иван Кузьмич пришел в летнем костюме. Под двубортным пиджаком — незастегнутая на верхнюю пуговицу тонкая тенниска. Молча прошествовал, кивнув приезжим парням, поднялся на крыльцо. Парни переглянулись. Директор-то — не молодой уже человек, а налегке… А они в шинелях, и им нисколько не жарко. Дед Герасим заметил их недоумение.

— Не удивляйтеся, дирехтор наш, я его давно знаю, он зимой не ходит ни в шубе, ни в пальте. В пиджаке только — такой закаленный.

На крыльцо вышла девушка, миловидная, совсем еще молодая, оглядела двор, видные с крыльца улицу и окрестности Рыбного городка, стрельнула глазами в приезжих парней и опять стала оглядывать приевшиеся виды. А может, приезжим парням хотела дать разглядеть себя, такую хорошенькую, кто ж ее знает?