— Проводи, проводи, — с непрошедшей еще дрожью в голосе подстегнул и Гоша Цаплин.

Олег взял Леночку за руку.

— Тебе надо домой, — мягко выговорила Лена, высвобождая руку.

Шалман тем временем перевалил перекресток и топал по улице Ленина, на Олега с Леночкой никто не оглядывался.

А они шли, молчали, думая каждый о своем. Он перестраивал себя с бойцовской жестокости на доброту и нежность. Она, втайне радуясь возможности поговорить с Олегом, одновременно переживала за него, не отдохнувшего после такого нервного боя. Встречу на ринге Олег вспоминал картинами, возмущался нечестностью судьи Михневича, одессита, приехавшего в Уфу ради тренерской карьеры. И никак не мог настроить себя на мирный лад.

— Что у тебя за настроение такое? — она не выдержала молчания.

— Какое такое?

— Никудышное!

Он улыбнулся: понравилось слово.

— Вы же… Ты должен радоваться очередной победе.

— Да, но этот бой… Как будто прикоснулся к чему-то нечистому.

— Да ведь чистым вышел, так ведь? И — победителем! Законным!

— Как будто я его бил по затылку! Судья так считает!

— Зато больше никто не считает! Зрители, болельщики это поняли… и, между прочим, публике ты нравишься, — тихонько добавила она, усмехнувшись.

— А тебе? — взглянул он на нее, сияющую в лунном свете.

— Что — мне?

— Нравлюсь?

— Да, да! — звонко рассмеялась, из глаз посыпались искорки. Радостью отозвались в нем этот смех и эти заветные слова.

«Но, нет, это не признание! — себя ли он успокаивал, чтоб сердце из груди не выскочило, ее ли будто в чем-то оправдывал. — Это долг вежливости, не больше. Да и что ей в тебе, в ремесленнике. Ей подошел бы скорей студент института, а не такой… боксер…»

За руки не держались, но улавливали движение друг друга, шли рядом. Она плавно свернула налево, и он, не заметив поворота, удержался близко, слушал ее голос.

— А там и девчонки были. За тебя болели.

— Да ну-у! Не видел я.

— Где тебе. Ты и в обычной жизни не уделяешь внимания девчонкам, а уж на ринге-то…

Вышли к большому оврагу с узким и длинным подвесным мостом через него; внизу что-то шумело: ветер ли, ручей ли. На некрутых склонах оврага разместились дворы и поместья горожан с садами и огородами, с курятниками и собачьими конурами. В окнах изб мирно горел свет, кое-где из труб курился дым.

— Постоим? Никому здесь не помешаем? — спросил, не дожидаясь ответа.

Привалился к невысокой загороди, она рядом. Мост шевелился, покачивался. Все пространство вокруг них было пронизано лунным светом, и, казалось, оба они, вместе, купались в нем, плыли над землей, неслись в какую-то неведомую даль.

— Здесь бы только тихо покачиваться да… да читать стихи. Про любовь, — он добавил, понемногу успокаиваясь и отходя от пережитого. И замолчал, стесняясь последнего слова: «про любовь».

— Стихи. Про любовь, — она повторила, слегка потянувшись. — А хотите? Хочешь, я прочитаю бабьи про любовь? Поэтессы Анны Ахматовой? Которую между прочим жестоко осудил Андрей Жданов? После того постановления ЦК мне так захотелось почитать ее! Познакомиться. И нашла, почитала. Ну, хочешь? — Скошенным в его сторону глазом заметила, что он кивнул. Помолчала. И, глядя в черную даль оврага, стала читать. Негромко и четко выговаривая слова:

То змейкой, свернувшись клубком,

У самого сердца колдует,

То целые дни голубком

На белом окошке воркует.

То в инее ярком блеснет,

Почудится в дреме левкоя…

Но верно и тайно ведет

От радости и от покоя.

Умеет так сладко рыдать

В молитве тоскующей скрипки,

И страшно ее угадать

В еще незнакомой улыбке.

Двух прохожих, мужчину с женщиной, они пропустили, прислонившись к одной стороне подвесного моста.

— Хорошо, правда? — спросила, когда затихли шаги.

— Хорошо. Но ты еще хорошо читаешь, очень хорошо.

Лена улыбнулась.

— Вот была совсем не знакома, а сейчас буду искать/читать, — тихо заметила она.

— Встречался и я тоже с незнакомым поэтом. С запрещенным! С Сергеем Есениным… В нашей библиотеке работает седой усач, говорят, в прошлом — белогвардеец… Как-то пригласил он меня помочь передвинуть шкаф, переложить книги. Спросил, интересуюсь ли поэзией, показал один шкаф, разрешил покопаться. И нашел я его. Старая, зачитанная книжка. Вот послушай.

Над окошком месяц, под окошком ветер.

Облетевший тополь серебрист и светел.

Дальний плач тальянки, голос одинокий —

И такой родимый, и такой далекий.

Плачет и смеется песня лиховая.

Где ты, моя липа? Липа вековая?

Я и сам когда-то в праздник спозаранку

Выходил к любимой, развернув тальянку.

А теперь я милой ничего не значу.

Под чужую песню я смеюсь и плачу.

— Ой, как вы это! Ты… — она засмеялась. — Нет, не ожидала… Может, что-нибудь еще? — Она вглядывалась в его лицо, и оно становилось все более родным, и она не знала, верить или не верить такому чуду.

— Это же здорово! И вы… И ты любишь стихи и знаешь? Боксер, железнодорожник!

«Сказать бы тебе, что балуюсь стихами, под чужим именем печатаю их в стенгазете», — подумал он. И с видом раскаявшегося грешника подтвердил:

— Да, и боксер, и железнодорожник…

— У тебя все впереди, — она рассмеялась. — Зачем такая обреченность и такая раскаянность? Все же впереди!

— Это не совсем так. Мне уже сколько?

— А сколько?

— Двадцать! Почти…

— Ох, как это много! — она притворно охнула.

— В четырнадцать-пятнадцать лет Лермонтов написал и напечатал много стихотворений, а к двадцати стал великим поэтом… Ну, хорошо, ладно. Вот после школы ты поедешь учиться. Так ведь? А я — работать. И — куда пошлют…

— И на этом, что, жизнь закончится?

Он пожал плечами. Да, в самом деле, закончится ли на этом вся его жизнь? В звенящей тишине, нарушаемой лишь далекими звуками города, помолчали, переживая текущий момент с звучащими в душе стихами, с разговором: закончится ли на этом вся жизнь.

— Как у тебя дела в школе? — сменил он тему.

Леночка сделалась грустной, встряхнула плечами, как будто ей стало холодно.

— Прошел «последний звонок», — вздохнув, объявила она. — Девчонки плакали. И мальчикам было невесело, и нежность объявилась в отношениях, и предупредительность. До чего жалко стало разбегаться, честное слово!

Олег представил было ребят-выпускников. Но школа ему представлялась плохо, не знал и не видел он ее семнадцатилетним. Думалось о техникуме, который он тоже заканчивал. Они же, группы-то, как сложились? Как семья! А Лешка Логинов им за отца. За старшего брата, в конце концов. Ну, как их теперь оторвать друг от друга?

— Олег, это хорошо, я рада, что вы такой, — Лена опять «выкнула». — Ну, хорошо, ну, и пойдемте сейчас… Пойдем. Тебе надо отдохнуть. Да и мне пора.

Она посмотрела на часы — у нее были часы! Возможно, подарок к окончанию школы. Она шла впереди, мост покачивался. Группа молодых парней, закатываясь смехом и громко общаясь, обогнала их, посторонившихся к одному боку, и шаги их скоро затихли. А за Олегом и Леночкой, как сама их надежда, следовал ясный месяц, освещая мощенную булыжником дорогу, деревянные домики справа и слева. Еще он высвечивал другой большой овраг впереди и то, что было дальше — едва ли не всю Старую Уфу: с ее весенними улочками, домами с глухими заборами, с воротами и калитками, с колодцами во дворах и прямо на улице.