«Лучший друг» — к такому определению он часто прибегал в разговоре с другими людьми, но это выражение казалось ему чересчур сдержанным, словно он не вполне был уверен в своих отношениях с Уильямом. Но, поскольку их не соединяли узы родства или секса, Генри не видел другого способа обозначить особую близость. Если б он пустился в рассуждения, пусть сколь угодно искренние: дескать, он высоко ценит Уильяма как личность, он ему дороже любого сексуального партнера, его смерть осиротит Генри, опустошит, пригнет к земле невыразимой скорбью — все бы сочли, что они — любовники, или были ими в прошлом, или, по крайней мере, Генри питает к «другу» безответную страсть и потому так предан ему. Подобное истолкование было бы ложью, но одно оставалось правдой: смерть Уильяма станет для него величайшей утратой.

— Очень жаль, очень, — посочувствовал директор. — Сколько времени вам нужно? — Он улыбнулся благосклонно, однако от Генри не ускользнул легкий тик в уголке глаза, судорожное движение губ. Директор на все согласится, лишь бы скорее покончить с нервирующим разговором.

Генри уже направился к двери.

— Сегодня мне точно нужен отгул, завтра, наверное, тоже, — сказал он. Потом выходные, сообразил он, а дальше видно будет.

— Можете брать столько отгулов, сколько понадобится. — Директор протянул ему руку. Генри едва прикоснулся к начальственным перстам, промчался мимо секретарш, схватил плащ и, выскочив на улицу, замахал рукой, останавливая такси.

— Западная Двадцать первая, дом триста пять, — выпалил он, садясь в машину. — Езжайте по шоссе, пожалуйста.

Он откинулся на скрытые под кожей пружины, наслаждаясь скоростью, светофоры один за другим вспыхивали зелеными огнями, словно Генри силой воли запрещал им переключаться на красный. Один, два, три, четыре, пять, — считал он, изо всех сил вдавливая стопы в пол машины. Шесть, семь, восемь… такси летит по мостовой.

Выскочив возле дома, Генри протолкнулся сквозь вращающуюся дверь и, не снижая скорости, пробежал через холл, бренча на ходу ключами от квартиры Уильяма. Пустой лифт ждал его. Только перед дверью в квартиру он остановился, сцепил зубы — какой ужас ждет его внутри? Соседка выглянула на площадку:

— Все в порядке?

— Надеюсь! — ответил Генри. Только бы не сболтнуть лишнего. Уильям не собирался ставить соседей в известность о своей болезни.

— Что-то в последнее время его совсем не видно, — продолжала женщина. — Телевизор работает даже по ночам. По-моему, он его и не выключает.

— Простите за беспокойство, — извинился Генри. Он уже вставил ключ в скважину, но пока не поворачивал.

— Нет, нет, я за него переживаю, — сказала соседка. — Хотела даже поговорить с управляющим, но подумала: к чему лишняя суета?

Генри случалось читать в газетах о покойниках, которые подолгу оставались лежать в квартире, прежде чем их обнаруживали. Всего неделю назад он читал о женщине из пригорода — та пролежала мертвая у себя на кухне более четырех лет. Соседи отнеслись с уважением к просьбе не беспокоить. Они даже подстригали ее газон, убирали почту, чтобы не накапливалась, а вот в дверь постучать не решались. После смерти Уильяма останется ли в городе хоть один человек, которому было бы дело до Генри? Соседей он не знал, хотя прожил в доме немало лет. Они едва здоровались, столкнувшись в холле. Коллеги тоже не сразу спохватятся, если он перестанет появляться в школе. Надо спасти его, — сказал себе Генри, думая уже не только о друге, но и о себе.

— Извините, спешу, — распрощался он с соседкой Уильяма и распахнул дверь.

Поморгал, чтобы глаза привыкли к сумраку. Шторы задернуты. Единственный источник света — аквариум в углу. Густо-лиловые тени. В дальнем конце комнаты Уильям полулежит на мягком кресле, отвернувшись к окну.

— Эй! — окликнул его Генри, но разве что-нибудь расслышишь, если телевизор орет, словно непримиримые противники сошлись в споре.

Он прошел в спальню и приглушил звук, потом вернулся в холл. Уильям не шевелился. Над столом висели часы с маятником, давно не заводившиеся: время застыло на 5.37 какого-то утра или вечера.

Умер, — мелькнуло в голове у Генри, когда он подошел ближе, не глядя на Уильяма, сосредоточив взгляд на сигарете в пепельнице у ног больного. Густые клубы дыма поднимались над головой Уильяма, как воскурение богам. Сигарета догорела до фильтра, скатилась с мраморного ободка пепельницы на ковер. В отличие от окликов Генри, вкрадчивая струйка дыма с искрами мгновенно привлекла внимание Уильяма. Он наклонился вперед, пытаясь загасить раскаленный пепел. Генри, стоявший уже возле кресла, спокойно протянул руку, словно на ланч явился.

— Привет, — повторил он. — Дай-ка мне это.

Уильям с недоумением посмотрел на него и уронил окурок в ладонь Генри.

— Ковер прожжен, — сказал он, обводя кончиком пальца черный кружок.

— Это дело поправимое, — утешил его Генри, включая свет, чтобы получше разглядеть. Опустившись на колени, осмотрел маленькое пятно в форме жука.

— Ничего, — сказал он, поднимая голову, — и застыл. Посреди лба Уильяма красовалась разверстая рана, точно усмехающийся рот. На левой щеке засохла кровь, а под ней — кожа белее известки, белее всего, что Генри доводилось видеть — белая, как болезнь, белая, как смерть.

Почему именно сейчас? — подумал он, хотя, казалось бы, должен был подготовиться. Как бы Генри ни настраивал себя, очередное ухудшение всегда выбивало его из колеи. Не прошло и месяца после того, как они ездили на переливание плазмы. Через три дня — повторная процедура. Сердце упало. Генри понял: его лишают даже иллюзии — надежды хотя бы на кратковременную ремиссию.

Уильям пальцем стер с лица струйку крови.

— Скверно выгляжу?

— Бывало и похуже, — солгал Генри.

— Резкая боль в животе, а потом ноги просто отказали. — Он заморгал. — Я тебе звонил? Не помню, какой номер я набрал.

— Неважно. Тебе надо умыться. — Он провел Уильяма в ванную, усадил на унитаз. Смочив полотенце теплой водой, вытер запекшуюся кровь. Из раны сочилась сукровица. Сполоснув полотенце, Генри прижал его к ране. Уильям застонал.

— Ох, прости! — вскрикнул Генри, хватая его за руку.

— Нет, живот, живот! — взвыл Уильям, сгибаясь, обхватывая себя руками.

— Пошли-ка отсюда, — скомандовал Генри. Вытащив из аптечки бинт, он обмотал Уильяму голову. — Сиди тут! — предупредил он и сбегал в спальню за черной банданой, которая лежала в верхнем ящике комода. Даже в момент паники он с омерзением принюхался к вони, наполнявшей комнату.

Вернувшись в ванную, он застал Уильяма на полу — тот лежал и стонал все громче. Генри помог ему сесть, прислонившись к ванне, натянул бандану поверх бинта.

— Лихой у тебя вид!

Уильям ощупал свою голову, почесал ухо.

— Собираешься сводить меня на ужин?

— Ага, чуть позже, — подхватил Генри. — Я плачу.

Кое-как впихнул Уильяма в свитер и теплое пальто, натянул ему на руки перчатки. Когда он выключил электричество, комната вновь замерцала лиловым светом, отражавшимся от аквариума. Четыре рыбы плавали равнодушно, они заметно выросли. На дне, среди кораллов, болтался слегка заплесневелый корм. Выходя в холл, Уильям приостановился и помахал рыбкам:

— Пока-пока!

Генри закинул руку Уильяма себе на плечо и потащил беспомощно обвисшее тело на площадку.

— О-о! — Уильям стонал и трясся. Генри в отчаянии оглядывался по сторонам. До лифта — мили и мили. Волоча за собой Уильяма, Генри с силой врезался в стену, надеясь, что грохот выманит любопытную соседку. Но нет, ее дверь надежно заперта. Влип по уши, — эта мысль угнездилась в нем впервые с тех пор, как Уильям заболел.

При виде этой парочки консьерж опрометью выскочил на улицу и остановил такси. Он помог Генри уложить Уильяма на заднее сиденье и захлопнул дверцу.

— Удачи! — пожелал он.

— На вечеринку? — спросил водитель, не оборачиваясь.

— Одиннадцатая Восточная, дом пятнадцать, — отрезал Генри. — Терпеть не могу Хэллоуин.