Я убираю телефон и вытираю глаза. Мне очень не хватает бабушек, но в Карраре я будто ближе к ним, даже в своих воспоминаниях. На психотерапии меня учили не поддаваться потоку чувств и жить настоящим, но прошлое обладает огромной силой и не отпускает меня.

Площадь пересекают несколько спешащих на работу элегантно одетых людей. Молодая мать с мокрыми волосами катит коляску с плачущим младенцем. Продавщица откидывает навес-маркизу над входом. Настанет день, когда я буду знать имена всех этих людей, как знаю поименно жителей Лейк-Комо. По крытой галерее несется стайка девчонок, их рюкзаки так и подпрыгивают на бегу. Курьер везет тележку с коробками с «Амазона» (Et tu, Italia?), а двое пожилых мужчин у него на пути оживленно беседуют возле статуи Марии Беатриче. Продавщица метет галерею и подслушивает их разговор. До моего балкона доносится аромат свежеиспеченного хлеба. У пекарни уже собирается очередь. Наши люди. Я возвращаюсь в квартиру и быстро одеваюсь.

Теперь и я стою в очереди у пекарни. Я тут совсем недавно, так что ловлю лишь пару взглядов, подтверждающих мой статус una sconosciuta[48]. Мне в новинку быть чужой, жить там, где я никого не знаю и никто не знает меня. Даже когда летом побережье Джерси наводняли туристы, я всегда могла высмотреть в толпе местных, а они меня. «Насладись анонимностью, — говорю я себе, — ты всегда о ней мечтала и вот получила».

Заказ я делаю по-итальянски, чем вызываю одобрение сотрудников пекарни. В школе я изучала классический итальянский, произошедший от латыни, как и другие романские языки, но в Италии более тридцати местных диалектов. Проживи я тут хоть целую жизнь, все не изучить.

Я несу домой cornetto, еще горячий. Свежий, как все в Италии. Я не спала на свежем воздухе уже и не припомню сколько и не пробуждалась от солнечных лучей с девяти лет, когда ездила с герлскаутами в поход в горы Поконо.

Я работала под началом дяди Луи с восемнадцати лет. Это придавало моей жизни смысл как ничто другое. Конор знает, что чем быстрее я начну зарабатывать, тем меньше стану тревожиться о будущем. Он прислал сообщение, что уже нашел мне место проектировщицы с зарплатой, покрывающей аренду, но мне нужно отчитываться о доходах ФБР, пока они не разберутся с офшорными счетами дяди Луи. Меня обложат налогами и Италия, и США. Дядя Луи во многом разбирался, но насчет двух кесарей он меня не предупреждал. Я угодила из одного сковывающего союза в другой: уйдя от Бобби Биланчи, вступила в брак по расчету с правительством США, а теперь и с Италией. Детектив Камповилья каждую неделю пишет мне о ходе расследования.

— Прошу прощения, — извиняется Конор, вцепляясь в металлический поручень на спинке сиденья. Мы взбираемся в фургоне по извилистой Канальгранде Альто, ведущей из Каррары к каменоломням на вершине горы. На каждом повороте нас вжимает друг в друга. Из-за глубоких ям приходится стискивать зубы покрепче. Есть одна непогрешимая истина, с которой согласятся во всех уголках земного шара, — в фургоне с комфортом не поездишь.

— Perdonatemi. Questa è una strada di merda[49], — говорит водитель, взглянув на нас в зеркало заднего вида.

— Говорит, дорога плохая, — поясняет Конор.

— Не могу сейчас говорить, боюсь сломать зуб.

— Piove[50], — пеняет водитель на непогоду.

— Лафортецце пора починить дорогу, — ворчит Конор.

— Кто это?

— Мауро Лафортецца. Среди владельцев каменоломен местных осталось совсем немного, и он один из них. Когда Мауро с тобой познакомится и узнает получше, то наверняка предложит какие-нибудь проекты.

Фургон подпрыгивает на очередной выбоине. Водитель бурчит себе под нос.

— Спасибо! За протекцию, не за поездку.

— Se vuoi mordere, morditi la lingua[51], — отвечает Конор.

— У итальянцев на все случаи жизни поговорки есть?

— Tutte le riposte si trovano nella saggezza della vera amicizia[52], — с улыбкой поучает Конор.

На особенно крутом повороте фургон наклоняется над самым краем пропасти. Я сдерживаю крик, но Конор вопит от ужаса за нас двоих.

— Non sono mai andato oltre la montagna, — посмеивается водитель, но его заверения, что с горы он еще ни разу не сваливался, нас совсем не успокаивают.

Фургон наконец выезжает на ровный асфальтированный участок дороги. На финишной прямой к каменоломне водитель вдавливает педаль газа в пол.

— Слева от нас тридцать пятый карьер, где работали в семидесятых мой отец и Луи Монте. А мы едем в следующий, тридцать шестой, — говорит Конор.

— Infine![53] Возможно, я не умру, так и не поработав в Италии, — радуюсь я, вытирая потные ладони о штаны.

Перед нами распахиваются ворота на официальную территорию каменоломен Масса-Каррары. Мы въезжаем на площадку, заставленную спецтехникой и грузовиками с безбортовыми платформами. Поодаль сидит на скале группа обедающих рабочих.

Главная бытовка жмется к горе неподалеку от входа в каменоломню. Наш водитель, будто ради забавы, пересчитывает колесами все неровности гравийной площадки. Припарковавшись, он соскакивает с места, обходит фургон и открывает нам дверь.

Мы с Конором выбираемся наружу.

— Тут найдутся какие-нибудь шерпы, которые спустят нас обратно в город на веревках? Если нет, можете меня просто сбросить, — язвлю я.

— Идем, я тебе сейчас все покажу, — говорит Конор, протягивая мне синюю каску. — Только будь внимательна. Тут опасно.

На земле толстым слоем лежит белая пыль, пристающая к обуви. Снаружи гору окаймляют исполинские блоки белого мрамора. Плиты «калакатты», аккуратно уложенные в деревянные ящики, ждут транспортировки вниз по горе к морю. Величественный склон, высеченный из белого камня, нависает над нами и пронзает острыми краями облака. От этого вида аж дух захватывает.

Конор ведет меня в карьер. По мере продвижения вглубь я понимаю, что каменоломня по высоте сравнима с многоэтажным зданием. Стоя в этом белом соборе, я прикасаюсь рукой к мраморной стене. Она прохладная и приятная на ощупь, словно водная гладь. Я вожу пальцем по выделяющимся на белом фоне причудливым золотым прожилкам.

— Это и есть карьер Микеланджело? — спрашиваю я Конора.

— Он самый. Одобрение мастера эпохи Возрождения и спустя пять веков помогает мне продавать мрамор в целых шесть стран.

Конор выводит меня наружу. Вид от входа в каменоломню так же восхитителен, как и ее внутреннее великолепие. Конор тыкает пальцем в простирающиеся внизу крыши каррарских домиков, из-за карамельного цвета они похожи на ириски. Мы идем вдоль края обрыва. Конор показывает каменоломни конкурентов, рассыпанные у вершины горы. Белоснежные каменные айсберги тянутся зубчатой линией до самого горизонта. Под ними на белой земле прочерченные бульдозерами темные зигзаги и бороздки от погрузчиков, складывающиеся в замысловатый орнамент. Склон обтесан до плоской поверхности, и это ровное белое полотно так сильно отражает свет, что само солнце блекнет в сравнении. К стене прилажена система блоков и алмазных канатов для резки камня, а также крюки и рукоятки, помогающие горнорабочим в разметке. Спускающиеся вниз мраморные склоны с узором цвета яичной скорлупы и тонкими бледно-золотыми прожилками напоминают кружево с острова Бурано.

— А вот стена Луи Монте, — показывает Конор. — Прошло пятьдесят лет, а на ней все так же добывают мрамор. И через сто лет не перестанут.

Мысль о вечности и месте дяди Луи в ней трогает меня до глубины души. Приходится стирать слезинку рукавом. Конор не обращает на это внимания, и я ему благодарна. Только как бы он ни верил в неистощимость мраморных залежей, если изо дня в день и из года в год откалывать от чего-то кусок за куском, будь то мрамор, древесина или самооценка, рано или поздно не останется ничего, что бы там ни говорили специалисты.