В потемках, освещаемых лишь робким светом лучины из дальнего конца узкого коридора, тень казалась пугающей. Словно крикса или стрига-душежорка вышли на свой страшный промысел. Вот-вот схватят мальца, утащат в свое кружение! Однако ж парень ничуть не испугался. Остановился и замер, продолжая глядеть куда-то мимо. Будто просто ждал, когда случайная помеха уступит дорогу или разминется с ним.

Кажется, это очень злило черную тень. Она приобрела более четкие очертания, сформировавшись в узкую, неуклюжую фигуру. Из мрака высунулась в рыжеватый отсвет клочковатая борода, щуплое лицо с горбатым носом. Блеснули влагой два колючих глаза. Дернулся прижатой змеей длинный шрам.

Ханур не спешил разойтись с наглым щеглом. Долго и пристально глазел прямо в гладкий безучастный ко всему облик, словно хотел высмотреть что-то, углядеть, найти. Нет, ничего. Не лицо — маска, бледное изображение идолка.

— Не боязно тебе… — начал было старик, но тут же осекся. Он знал ответ. Уже не один раз встречался он вот так, украдкой, с маленьким гусляром, все пытался дознаться, достучаться, да только все было бесполезно. Мальчик каждый раз лишь застывал истуканом и ожидал, когда ему уступят дорогу. И тот, кого челядь звала сенем, а молодая княжна колдуном и сам бы себе никогда не признался, что такое поведение парнишки неимоверно раздражает его.

Старик замялся, еще какое-то время потоптался рыхлой черной тенью и наконец зло прошипел:

— Долго нам с тобой еще хороводы водить?

И тут случилось чудное. Что-то дрогнуло в рыбьих водянистых глазах мальчишки. Блеснуло хитрой искрой. Гуслярчик моргнул раз-другой, и вот уже на колдуна смотрел осмысленный взгляд. Колючий и хитрый.

Насмешливый.

— Спешишь куда-то? — Голос у мальчика вдруг оказался неприятным, глумливым, с низкими нотками. Чужой голос. — Всему свое время, чернокнижник, не толкай в спину судьбу.

Мальчишка растянул рот в страшной, чудовищно-невозможной улыбке и бросил властно:

— Дорогу дай!

Слегка опешивший, но не подавший виду Ханур, молча посторонился, пропуская в узком проеме щуплого гусляра, и лишь когда тот протискивался рядом, схватил за плечо, развернул и впился взглядом в лицо мальчишки.

Перед колдуном застыла безучастная маска ребенка, с которой куда-то в неведомую даль, за него, старика, вперилось два слюдяных блюдца глаз. Лицо тихого безумца.

Ханур с прищуром проводил маленькую фигурку мальчишки с гуслями, пока та не скрылась за поворотом, и одними губами прошептал:

— Я подожду, одноглазая. Мне есть, что обдумать.

На миг он побледнел, неестественно выпрямился, словно прислушиваясь к каким-то внутренним голосам, что-то забормотал. На лбу его выступила легкая испарина, хотя в хоромах в нынешнюю пору было прохладно. Часто закивал головой и добавил:

— Да, да. И впрямь. Нам! Нам есть, что обдумать.

1. Сказ про спасение чудесное, полон лютый да жизнь невольничью

Раскаленное колесо светила неспешно плыло по выжженному полотну небосвода, перекатывалось по крутой дуге. Некуда ему было спешить. Из лета в лето, из века в век проходило оно свой путь над бескрайним миром. Через многие земли, через многие края несло пылающий обод. Все, казалось, повидало, все рассмотрело, и ничем не удивить его было, никакими великим бедами аль радостями. Бесконечен путь огненного обода, бесконечен и однообразен. Ничто давно уж не могло заставить хоть ненадолго замедлить ход, придержать неумолимый круговорот. Так и теперь не было никакого дела ему до крохотной фигурки человека, бредущего через бескрайний океан выжженной сухой травы. Мало тревожила судьба несчастного великое колесо, да и, если так подумать, не было никакого дела ему вовсе до доли людской. Вот и теперь добралось светило неспешно до самого зенита, поворочалось да и пустилось под уклон.

Потому как бесконечна эта дорога по бледному покрывалу небосклона.

Бесконечна и скучна.

Юноша устало поднял голову и прищурился, глядя на немилосердно палящее солнце. Тяжело выдохнул и медленно побрел своей тропой, разве что в другую сторону от движения небесного колеса. Высокая трава колыхалась вокруг потревоженным морем на много верст вокруг, уходила длинными перекатами куда хватало взгляда, рыжим, местами цветастым, пологом заполоняла все вокруг. Кончики ее, украшенные пушистой бахромой соцветий, то и дело прилипали к потному телу молодого человека, оставляли на темной обветренной коже желтоватые зернышки и пух, отчего становился похож он на ощипанного куренка. Впрочем, до того парню давно не было совершенно никакого дела. Да и, казалось, совсем не трогало его ничего, и весь он был сосредоточен лишь на том, чтобы с упорством переставлять ноги раз за разом и ничего более. Та невнятная рванина, когда-то бывшая рубахой, а теперь служившая жалким подобием головного покрова, мокрая от пота свисала на плечи, то и дело норовя упасть краем на лицо. Юноша был бос. Ноги его, в закатанных до колен широких штанах, покрылись густым слоем пыли, под которым можно было различить неимоверное множество мелких порезов — подарочков степных острых трав. Но и это не заботило парня.

Он шел. И каждый следующий шаг давался ему все труднее. Нога поднималась все неохотнее, порой загребала сухой земли, но он заставлял себя сделать еще один шажок. Другой, третий, десятый. Но все же в конце концов силы оставили юношу. Он остановился, слегка покачиваясь, и вновь запрокинул голову, проводил мутным взглядом катящееся прочь солнце. Улыбнулся, разорвав корку на пересохших губах, и только потом рухнул на колени, постоял так с миг и завалился лицом вниз в сухую траву.

Пропал.

Колышется бескрайнее море Ржавой Степи. Кто там идет на дно, канув в безвестность?

* * *

Отромунд понимал, что умирает. Хотя, надо признать, за последнее время он стал неприятно часто сталкиваться с этим ощущением, и в какой-то момент оно даже как-то притупилось, стало пресным, что ли. Парень хотел было улыбнуться своим мыслям, но не знал, сможет ли, да и вообще, осталось ли у него тело, голова, руки-ноги? Ах, пусть его!

Рухнув в траву, остро пахнущую прелью и жарой, молодец только и успел подумать о насмешке судьбы. Больше размышлять было-то и не о чем, потому как о своей несчастной недоле, о покинутой любви, о забытой родне и оставленном дядьке успел он вдосталь поразмыслить за те дни, что плутал по степи, словно дикий пес. Времени было у него предостаточно и пока брел он днями под палящим солнцем, и ночами, когда колотила его крупная дрожь от холода. Все косточки перемыл он себе и так и эдак отхлестал в мыслях за глупость, за наглость и резвость непомерную. Да и что еще оставалось, кроме как покаяться перед неминуемой гибелью?

В то, что он идет умирать, Отер не сомневался ни мгновения. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы скумекать — бредя по бескрайней Ржавой Степи наобум, не ведая ни направления, ни дороги, без запасов воды, да имея при себе лишь украденный ножик, вероятность выжить была примерно такой же, как у червя вернуться в добром здравии с рыбалки.

Поначалу юноша вздыхал, что в бурной реке, что каким-то чудом не утащила сразу на дно, сгинул верный его меч. Вздыхал, но сам понимал, что толку от верного оружия было б чуть — как оставят силы от жажды и голода, так много не навоюешь. Потому ворчал для виду молодец и брел дальше, продолжая то корить себя, то размышлять. что лучше было бы встретить стрелу кочевника, чем шакалов. Да, легкая смерть она всегда милее, что ли.

Однако ни степные хищники, ни набежники так и не удостоили несчастного юношу своим вниманием, и на третий день блужданий Отер понял, что скорее всего уготована ему самая лютая и долгая погибель. Он пожал плечами и поплелся к горизонту.

Что ж, значит, заслужил.

Сейчас, лежа в густой траве, почти впав в беспамятство, Отромунд словно во сне разглядывал обрывки последних дней, что проносились хороводом перед глазами. Отчего-то вся прошлая жизнь его смешалась мигом в какое-то единое булькающее варево, из которого всплывали пузыри-воспоминания. Выходили на поверхность, кружили, показывая на жирной поверхности бок былого, и лопались, вновь смешиваясь с остальной жижей.