Он пустился дальше и, казалось, не очень заботился тем, следуют ли за ним путники.

Дурное предчувствие все больше обуревало парня, и потому вскоре он перестал пытаться храбриться, приставать с расспросами и совсем притих.

Ночь уже окончательно облапила мира, поглотив все вокруг, когда вся троица добралась наконец до княжьего холма, на котором высился терем владыки.

Глядя на распахнутые ворота, Отер невольно вздрогнул. Будто вчера вылетал он отсюда бешеным кочетом под ропот обступившей подворье толпы, бросал резкие слова в лицо Осмомыслу и клялся достать заветный меч. И впереди было еще столько неизведанного и невстреченного, а в груди горел лихой задор, и казалось, что возможно все…

Они шагнули внутрь двора и направились было к длинному резному крыльцу терема, когда вдруг юноша шарахнулся прочь, едва не налетев на валун. И лишь приглядевшись внимательнее, Отер распознал в темной глыбе одного из братьев Нравичей. Только теперь не был он похож на того наглого повесу, что выталкивал когда-то прочь зарвавшегося юнца да с гнусной усмешкой провожал взглядом. Опустились понуро широкие плечи, будто легла на них тяжесть непомерная. Буйная голова упала на грудь, и казалось, что он застыл так навеки, недвижный, суровый. Он сидел прямо на земле, положив на колени длинный тяжелый топор, который даже крепкому Отеру был бы не по руке. Парень на какой-то миг принял Нравича на мертвеца, но блеск распахнутых глаз, в которых отразилась луна, дал ясно понять, что гигант даже не спит.

Отер, не забыв прошлые обиды, хотел было спросить, где же потерял он своего братца-однобрюшка, но почти сразу приметил его.

Второй Нравич лежал рядом. Могучее тело покоилось на спине. Руки, похожие на бревна, были раскинуты врозь, а голова неестественно запрокинута назад. Когда-то красивый синий кафтан дорогого шитья весь был вымазан в чем-то темном.

Кровь.

Уже подсохшая, загрубевшая, впитавшаяся в одежды и землю. И даже в потемках можно было разглядеть страшную рану, пролегшую, словно глубокий овраг от плеча до пояса Нравича. Умело рубили, толково. Так толково, что хватило лишь одного удара, чтобы свалить такого богатыря.

Брат, тот, что был жив, даже не покосился на вошедших. Он так и сидел, словно выжидая чего-то. Отер придержал за локоть прошедшего мимо как ни в чем не бывало Ханура и шепнул:

— А это что, милчеловек? Так и надобно, чтобы княжьи вернейшие слуги порубленные посредь двора валялись?

Урод, явно раздосадованный такой внезапной задержкой, только бросил холодно:

— Когда князь в буйство впал, Нравичи первыми к нему кинулись. Удержать дорогого родича, уберечь, чтоб не навредил себе. Верные, как псы! — Говоря это, Ханур скривился так, будто съел полную горсть кислых ягод. — Хотели помочь, выходит. А Осмомысл, он-то венец княжий не на пирах получал от тяти, а кровью брал… Вот и сейчас. Хоть стар уже владыка, а хватка есть. Никто толком и не сообразил, когда выхватил князь меч, как рубанул. Да только вот так и остался лежать разваленный слуга верный.

Он сокрушенно покачал головой и закончил:

— А этот вот теперь сидит. Сторожит. Говорят, оттащить пытались, да куда там. Сказал только, что сам будет ждать — коль вернется брат, то лично его сечь будет мертвяка. Никому другому не доверит. А кто еще раз подойдет, того тут же отправит Лес искать. За компанию. Так его больше и не трогали, ну его, махину такую.

Отер еще раз глянул даже с неким сочувствием на живого Нравича. Никак он не походил более на того чванливого негодяя, хозяина жизни при кормушке князя. Бледный, опустошенный, словно потерявший часть себя. И может и впрямь правду говорят, будто у однобрюшков один ведогонь на двоих?

Глядеть на близнецов, мертвого и живого, было тяжело, а потому молодец поспешил отвести взор и чуть было не упустил, что Ханур оказался уже на крыльце.

И вдруг вновь припомнился ему глупый балбес из обоза беглецов, что и про князя безумного говорил. Второй уж раз, выходит, попал в цель?

Какая-то злость вдруг взяла парня. Да что ж это тянут их, как жеребчиков несмышленых, ничего толком не растолковывая! В два прыжка оказался он подле щуплого мужика, дернул с силой за лохмотья так, что раздался треск тряпья, и прорычал в изуродованное лицо:

— Или ты скажешь, что тут творится, или клянусь чурами, Ханур, на этом подворье появится еще одно хладное тело в ожидании упокоения!

Чужак внимательно поглядел в глаза молодца и тяжело вздохнул:

— Пойдем, Отер, сын Вала. Пойдем. Немного осталось…

И он неспешно отворил широкую дверь в терем князя.

В черном провале клубился мрак, и лишь где-то в глубине слышался едва различимый безумный вой.

* * *

Горница, в которую привел Отера Ханур после долго блуждания по темным коридорам, утопала в полумраке. По углам копились густые страшные тени, и казалось, будто под лавками нет-нет да кто-то и прошелестит, промелькнет. И впору было б списать на проказы домовой нечисти, любят озоровать какие прокуды аль домовята, но нет — не станут шалить небыльники в тяжелый час. Нипочем не станут.

Все было здесь жутко и как-то гулко. Словно оказался в подвале сыром. Только лишь пара лучин, что потрескивали в красном углу среди темных ликов идолков чуров, не давали потемкам навалиться, погрести под собой все вокруг. И в этих хрупких алых отблесках Отер сразу увидел ее…

Княжна лежала в наспех сбитой времянке-домовине, которую водрузили на скамьи. Была она обряжена в белый покойницкий саван, уже омытая в бане и украшенная. На бледном облике ее читался какой-то покой, и больше походила она на спящую, чем на ушедшую — не осунулось и не заострилось лицо, не запали, обрамленные темными пятнами, глаза, не выглядела сухой и пергаментной кожа, и оттого больше походила теперь она на прикорнувшую перед тяжелыми гуляниями невесту. Такая же тихая, печальная и красивая.

Отер не удержался, рванул вперед так, что не поспел удержать его ни дядька, ни колдун княжий. Припал к домовине, склонился, тронул ладонью грубой щеку любимую, все ожидая, что вот распахнет Избава глаза, глянет сонно и улыбнется. Как улыбалась часто еще в шальную их юность. Блеснет искрами смеха с легкой издевкой, и оба они…

Пальцы едва коснулись бледной кожи девушки и тут же замерли, одернулись. Княжна была холодна и тверда, словно камень в северных землях. С миг юноша постоял в оцепенении. В голове путалось, тумнилось, и все это вдруг показалось ему ненастоящим, наведенным. Молодец блуждал непонимающим взглядом по горнице, не веря. Не веря. Не веря!

Его обманывают, хотят заплутать, сбить, сломать! Чтобы никогда он не смог вернуться к любимой, чтобы… В голове одна тяжкая дума сменялась другой, не успевая облечь себя в завершенную стадию, и лишь обрывки их трепетали вокруг. То виновен был Осмомысл, что навел дурман, то тут же злобный колдун Ханур, потехи ради решивший сбить парня с пути, то подлые босорки, что были порублены давеча на пути у Тугар-болот… Кто-то, кто-то играл с ним, как дворовый пес с загнанным мышонком.

Перед глазами все плыло, все выглядело потешным, как на ярмарке, когда кое-как размалеванные доски превращаются в целый помост для скоморохов. Вот! Вот же! Вижу! Наспех сколоченные бревна лживой комнатушки, ненастоящие лавки, огоньки лучин, вырезанные из кусочков осенней листвы, и в потешной домовине притворщица, что даже не похожа на Избаву, намалевалась белилами и все ждет, ждет…

Чего?

Он не выдержал, рухнул на колени и громко, протяжно завыл.

Сквозь какую-то пелену, что окутала его теперь, слышал он обрывки голоса. Кажется, это был Ханур.

Старик рассказывал про случившееся горе, про нежданную беду, что шагнула вдруг на порог княжьего терема. Про мальчонку-гусляра, змею пригретую…

Кажется, упоминал что-то про то, как обезумел Осмомысл, потерявший любимую дочь, как заперся в своих покоях и никого туда не впускал. Да и особо нет желающих ломиться к нему, после того, что сделал он с одним из Нравичей… Кому ж охота под княжий меч подставляться…