— Недоброе что-то, — пробормотал Отер, все больше мрачнея.
Дядька только согласно хмыкнул и закусил ус.
Оба они неспеша, словно готовясь к бою, стали спускаться с холма, к тракту, по которому катила вереница телег.
Три белых ладьи на верстовом столбе тихо плыли на фоне бегущих серых облаков.
Вот уже с час шли они наперекор движению повозок, и чем дальше продвигались, тем меньше им становилось понятно хоть что-то. Но ясно было одно — в родном остроге случилось что-то страшное. Хотя сороки молвы витали от повозки к повозке, голосили каждая свое, и совершенно неведомо было чему верить.
С одних козел кривой старик, в котором Отер с трудом узнал портового бондаря, впопыхах рассказал страшную весть, будто на Опашь легло проклятие умрунов, будто князь Осмомысл сошел с ума, перебил собственных стражников и заперся в хоромах…
От другой телеги им донесли, будто жуткий мор поразил все селение, и черная болезнь неслась от самого княжьего холма, пожирая на своем пути всех. Что стар и млад падали замертво от одного дуновения злого ветра, и лишь они, бедняки из нижних окраин острога, успели спастись, собрать вещи, да и прочь, прочь…
Дальше поведали, что якобы дружина взбунтовалась, зарезала самого Осмомысла, да и учиняла теперь беспорядки по всему городу…
Поначалу дядька и Отер метались от повозки к повозке, жадно вслушивались в каждое слово, однако чем дальше, тем больше оба понимали, что вызнать хоть крупицу правды среди этих баек было почти невозможно.
Окончательно же их добил сказ, что с испугом рассказал какой-то простецкого вида бугай, служивший то ли помощником конюха при хоромах князя, то ли еще кем. Заикаясь и сбиваясь, поведал он, будто мальчишка гусляр, который обитался последнее время при княжне Избаве, подло убил ее, а сам же сгинул без вести. Будто черный колдун, главный советник князя, запер дух покойницы в теле до поры и вороном три дня и три ночи летал над острогом, а сам Осмомысл…
Дальше они не слушали, понимая, что бредни туповатого повесы уже совсем перешли в разряд балаганных сказаний. Но в любом случае ничего доброго ожидать не приходилось, и все больше на душе молодца скреблись хорьки. Даже если сороковина всех этих сплетней правда, то и семья Отера в беде, и любимая в опасности. И теперь топал он вперед к покидаемому перепуганными жителями острогу, полон тревоги.
Закат, почти неразличимый в пасмурном небе, уже заваливался за край далеких лесов, когда путники вышли из перелеска, откуда открывался вид на Опашь-острог. Именно по этой дороге уходили они когда-то через поля ночью прочь, в неизвестный и полный опасностей мир. Недобрым тогда провожали их родные стены… Недобрым, кажется, и готовы были встретить.
Дорога была уже пуста, да и последние телеги беглецов давно скрылись из виду. Даже самые перепуганные понимали, что встретить на большаке ночь было верной погибелью. А потому вокруг не было уж ни души.
Раскинувшийся по берегам широкой реки, серебрянной лентой вилявшей вдоль, Опашь неприятно напоминал темного замершего медведя. Не горели еще огни на улицах и на верфях, не шумел людской улей. Молчаливая махина застыла в ожидании.
Чего? Кого?
Юноша вгляделся в видные даже отсюда хоромы князя на холме и покосился на дядьку. Тот поймал взгляд парня и только пожевал губами.
— Первым делом домой, — глухо бросил парень. — Проведать, как тятя с мамкой да братья, сестры. Муха одноглазый, может, и оберегал семью, да только кто его знает, что нынче творится за стенами острога…
Парень немного поразмыслил и добавил погодя:
— А потом к Избаве. Хоть глазком повидать.
Из головы все не шли бредни межеумка верзилы. Глупость, конечно, несусветная, сказки перепуганного баламошки, а все не мог их отогнать Отер, как ни старался. Вот ведь, надоумил. Тьфу!
Невнятно выругавшись, парень быстрым шагом пошел по тракту. Прямиком к высоким воротам, вокруг которых распластались приострожные кривые избенки.
Чуть позади бряцал старенькой кольчугой верный спутник.
Молчал напряженно.
Острог словно вымер.
Никто не встретил их у стен, никто не окликнул с высоких башен, когда они проходили через так и оставшиеся приоткрытыми (и это на ночь глядя-то, когда на полях вот-вот начнут завывать упыри!), никто не преградил им дорогу, когда они кинулись петлять по знакомым с детства Отера, но теперь вдруг таким чужим улочкам.
Нет, Опашь не пустовал. Они видели это за каждой запахнутой ставней, в каждой плотно прикрытой и явно заваленной изнутри дверью, за каждыми наглухо запертыми воротами подворий и амбаров. Они почти кожей ощущали перепуганные взгляды, стрелявший в спину, и казалось, будто за каждой бревенчатой стеной слышится шепот.
Тише, тише. Не накликать бы больше беды.
Они давно бежали. Забыв и про усталось переходов, и про ноющие ноги, и про голод, путники мчали по утопающему в сумерках острогу, петляли по закоулкам, скрадывали углы и срезали дорогу через дровяные свальни и плетни. Опашь следил за ними, вел, кружил, словно заманивая жертву.
Когда миновали кузню, выяснилось, что острог не весь попрятался, и нынче было раздолье тем, кого не пугали слухи и сплетни. Да и вообще ничего не пугало. Пара тощих мужичков самого гнусного вида, скорее всего бродяжек или местных любителей посрезать кошели да в подворотне поорудовать кистенем, копались в груде беспорядочно сваленного тряпья. Судя по всему, какая-то из телег местных жителей на повороте завалилась, подломившись осью, да так и осталась, привалившись деревянным боком к забору. Хозяева в спешке побросали скарб, порешив, что уже лучше целыми новое нажить, а потому теперь все это брошено было на поживу всяким вымескам.
Заслышав приближающиеся шаги, оба окаёмка разом обернулись, блеснули жадными глазками, однако тут же сообразили, что крепкие оружние воины, судя по всему, повидавшие немало, не стоят того, чтобы рисковать жизнью, а потому тут же нырнули в темные щели меж домов.
Будто и не было.
В другой раз Отер может и притормозил бы да хотя бы покуражился, стращая разбойничков, однако теперь ему не было дела до всего этого. Ноги несли его к родным стенам.
До самого дома больше им никто не попадался, да и видно было, что в городе не было ни поджогов, ни грабежа, разве что пара ворот на встречных подворьях было ссажена с петель. Ну так то и при поимке какого душегубца излишне рьяные ратники могли набедокурить. И все же везде витал запах страха.
Отер влетел на подворье отчего дома единым махом и тут же остановился как вкопанный. Тяжелым взглядом обводил он родной закуток, место, где бегал еще голоштанным мальцом, где рос, где знал каждую травинку, каждую занозу в бревнах забора… А нынче…
Нынче здесь было пусто. И хватало беглого взора, чтобы понять — терем купца Вала пустовал давно. Сам дом выглядел теперь запустелым, мрачным и каким-то… покинутым. Что тем более смотрелось странно среди Опашь-острога, пусть и будто выметенного ветрами. Темной махиной высился скат крыши, чернели провалы крылец, и казалось, что стоит встать хоть на одну ступень, и вся округа зайдется противным скрипом рассохшегося дерева. Обманчивое чувство заброшенности. Дом не был ни разнесен, ни разорен, но и жизни в нем не ощущалось. Не было ее.
Страшные опасения забились в голове Отера, сердце его екнуло, по спине побежал холодок, а ладони разом покрылись противным липким потом. Самое жуткое, что представилось ему, будто входит он в отчий дом, в знакомые сени, и видит там родных… неподвижных, стылых…
К горлу подкатил тяжелый ком, встал поперек, не давая вдохнуть, сглотнуть.
Неужто предал одноглазый Муха? Или же прихлебатели князя решились, пошли силой, не убоялись гнева купцов? А может, ночью…
— Уехали они. — Поначалу юноша, который уже почти целиком провалился в отчаянные думы, и не понял, кто же говорит. Неужто кто в такой час решится бродить по странному городищу, да еще и обращаться к незнакомцам?
Отер замотал головой, гоня страшные мысли и заодно пытаясь сыскать неведомого болтуна, и почти сразу увидел у овина темную сутулую фигуру. Незнакомец кутался в черные длинные одежды, рваные и бесформенные, однако даже в этом ворохе можно было разобрать по угловато торчащим плечам, по всей несуразности худобу и скрюченность его. А вот лица было не разобрать, уж больно низко надвинута была грязная тряпка, служившая заменой капюшона. Только торчащая клочковатая борода и виднелась, не более.
