Совсем рядом прошла, ожгла щеку парня горячим воздухом, чуть не опереньем гусиным пощекотала, но миновала. Близко' Лишь вошла в широкие свисающие «уши» шапки, вцепилась в мех, будто пес разъяренный, сорвала с головы и бросила в пыль. Шагов на пять улетела та, замерла бесформенной кучей посреди дороги.

Убили шапку.

— По ногам, кому сказано, чужеядье! — грозно рыкнул десятник, но тут же осекся и только и мог, что открывать да закрывать рот.

Потому что видел теперь, как высвобожденные на волю, на ветру плясали непослушные русые кудри. А под ними с гримасой застывшего ужаса замерла конопатая, подгорелая от солнца морда Отера. Обычная такая… своя.

Надо отдать должное ратникам, вовремя осадили, не стали палить почем зря. И лишь запоздало донесся до остолбеневшего молодца издали, будто из другой жизни, очередной окрик дядьки:

— Малахай! Малахай сдерни, дурак!

Отер моргал, с ужасом понимая, как близко просвистела смерть, и губы его беззвучно шевелились:

— Да, да… еще за кочевника примут.

В животе начинало крутить.

Дозорные, да пошлют им предки добра да долгих лет, быстро сообразили, что к чему. Сильно пытать расспросами парня не стали. Слушали его рассказ, кивали головами да прицокивали. Сам же парень ничего не утаивал, все выложил, как на духу. От каравана, что из Керста-острога выехал и до рабства своего у Хатлы да свободы нежданной. Лишь о причинах гостевья у полканов промолчал, мало ли. Так, отбрехался, что запил крепко да отбился от обоза, а там и в реку свалился в потемках. Поверили или нет ратники, то неведомо, потому как пора было в путь-дорогу. Никому, даже оружним витязям, не улыбалось коротать ночь на границе со степью. Уже смеркалось, а до ближайшего погранца-крепостишки было никак не меньше двух часов пути.

Отера, само собой, прихватили с собой. Вязать не стали, но и наказали по приезду непременно наведаться к местному дядьке да всю историю свою сызнова поведать.

Судя по тону, которым был дан наказ от десятника, сделать это надо было непременно. А то мало ли… Свой не свой, а вдруг лазутчик? Выкормыш степняков? То-то же!

Отер горячо пообещал явиться, доложиться и отчитаться. Его все еще била мелкая дрожь и никак не отпускало. Одно дело, понятно, когда в бою гибель рядом стоит, на плече руку держит. Ты тогда готов и смерти в лицо взглянуть, и врага вперед себя пропустить в Лес путь-дорогу искать. А чтобы вот так, когда на радостях чуть не получаешь в глаз стрелу… Очень то было чудно. Оттого и потряхивало парня, хоть и духота еще стояла изрядная.

До ворот крепости они добрались, когда сиреневое небо обильно усыпалось искрами звезд. Уже проходя под широкой бревенчатой аркой, юноша на миг обернулся и поглядел в быстро чернеющую даль.

Словно в ответ где-то там раздался протяжный вой.

Ржавая Степь тосковала по своей упущенной добыче.

* * *

Несколько дней ушло на нудные расспросы, дознания да размышления, что же делать с пришлым. В этом принимало участие, как показалось Отеру, все невеликое население острожка. Местный воевода, толстый розовощекий дядька с вислыми усищами, долго фыркал, думал и в очередной раз выспрашивал парня. Ощущал он себя при этом неимоверно важным и, может даже, рисовал в голове уже образы, как лично благодарит его князь за поимку опасного лазутчика. Оно и понятно — в подчинении воеводы было от силы десяток ратников да дюжина селян. Вся же крепостца представляла из себя пяток изб, обнесенных частоколом, и служила по сути лишь перевалочным пунктом между острогами. Да, здесь часто коротали ночь и витязи, и торговцы, но так — проездом. И потому событие с пришлым из Ржавой Степи чужаком было для поселения (Отер таки не понял, было ли вообще у него название) грандиозным! На первое дознание так вообще собрались все от конюха до последнего пьянчужки (надо же, застава-то три хаты да отхожая яма, а и тут свой забулдыга есть). Гудели, совещались, перебивали друг друга.

Дело это могло бы тянуться долго, коль не вмешайся все тот же десятник. Быстро он прикинул, что к чему да, и присоветовал воеводе усатому вола за одно место не тянуть, а отпустить паренька подобру-поздорову. Видно же, что не той повадки юнец, да и, судя по всему, порядком голову ему в диких землях напекло. Пусть его идет куда шел. Домой? Вот и скатертью дорога. А он, десятник, уж замолвит словечко перед кем надо, что, дескать, на заставе глава все по уму сделал, разобрался.

Знамо дело, что убеждал десятник пузатого воеводу не от доброты душевной — уж больно не хотелось ему возиться с нежданным пленником. Ведь коль порешат, что Отер лазутчик, то кому сопровождать до темницы нкяжьей ценного врага? Да ему и придется! А у него объезд, служба, верные витязи по дому тоскуют. Оно ему надо?

Вот и спустил на тихой кобыле разбирательство, и воеводе присоветовал.

Усач пофырчал, прикинул что да как, и согласился.

И впрямь, малец был и нет, а вот с десятником еще не один год видеться, уж лучше в добрых чувствах. Да и словцо обещал замолвить.

На том и порешили. А потому Отера больше никто не держал, и почти все потеряли к нему всякий интерес. Парень еще подумал — хорошо хоть дядьку довеском не пытали. Оно и понятно, что с пестуна-старика взять — ходит тенью и ладно, нянька вечная.

Уходить решили как можно скорее. Нечего судьбу за усы дергать.

На четвертое утро путники выдвинулись с заставы.

Хоть больше разговор о таком не поднимался, да только и Отромунд, и дядька знали, что идут назад.

Домой. В Опашь-острог.

* * *

В ельнике было душно. И это несмотря на уже накатывающий вечер и скорое приближение осенней поры. Темные мохнатые лапы слегка колыхались от ветерка, но и он не мог разогнать тяжелого прелого воздуха. Густой ковер вечной хвои под ногами мягко колыхался под ногами, отчего казалось: примерься, подпрыгни, и подлетишь на добрых пять саженей. Обманчивость леса.

В этих краях все еще можно было встретить широкие поля дикой травы или наносимые с Ржавой Степи зыбучники, но лес все больше вступал в свои права. Сказывалась близость старых горных хребтов и реки Россы. Вода и камни, что еще нужно для тучных хвойников.

Люди шли по узкой тропинке, которая петляла меж густых елей, могучих сосен и частой молодой поросли. Шли цепочкой, молча, без привычного гомона и трепотни. Так пробираются лазутчики к стану врага или же поселенцы на новых, неведомых землях.

А еще так идут беглецы.

Их было много, не менее трех дюжин. Здесь можно было приметить и мужчин, кряжистых и крепких ремесленников, и баб, и разномастную детвору от отроков до совсем уж сосунков. Были все они одеты в обычные сельские одежды, такие, в которых каждый день хлопочешь по делам аль сидишь на завалинке после тяжкого труда. Будто вот только вышли всем гуртом за околицу и давай по лесам шастать. Разве что почти при любом из них было по небольшой корзинке аль узелку поклажи. Так, пару дней скоротать, не более — сразу было понятно, что на большой переход не хватит.

Любопытная белка, что носилась до поры с ветки на ветку, явно щеголяя перед товарками своей удалью, на миг замерла и часто задергала носом. Черные бусинки ее глазок с любопытством уставились на диковинную процессию, и все ее беличье нутро возликовало. Даже пушистая дуреха давно уяснила, что коль являются большие двуногие в их места, то быть гостинцам. Всегда так было — идет грибник аль хворостиница в лес, так непременно угощеньице-то и оставит. Во-о-он на том пнище древнем, что даже с ветки виднеется на опушке, и оставит. Оно, конечно, понятно, что батюшке лешему, да только и белочкам хватит. Все же как-никак, а тоже под его опекой, вот пусть и подкармливает.

Белочка с легкой тревогой еще раз осмотрела идущих. При некоторых из них были и луки, и копья, но на охотников похожи они не были. Уж больно не любила хвостатая рыскателей за шкурками. Но нет, миновало. Да и те такой оравой не ходят, да все крадучись, хитро.