— У нас мало времени, — сказал я на чистом русском. — Вам надо бежать. Из тюрьмы — невозможно. Но через неделю…

Пришло время офигивать летчику. Вот этого он точно не ожидал. Глазищи у него были, что у твоего краба.

— Да кто ты такой? — только и смог вымолвить он.

— Не важно. После расскажу. Если получится. Слушайте. В тюрьме я вам помочь не смогу. Через неделю примерно приезжают журналисты. Я попробую устроить, чтобы пресс-конференция прошла на аэродроме. Если я укажу точное место и время, когда она состоится, вам смогут помочь наши?

Кажется, он еще ничего не понимал, и слово «пресс-конференция» для него ново. Но инфу усвоил. Сразу спросил:

— Какой именно аэродром?

А черт его знает какой, подумал я. Их что, несколько?

— Примерно десять километров от города на юг, около мандариновой рощи. Много немецких самолетов, транспортники и истребители.

— А, это — дальний.

— Там три зенитки, — предупредил я.

— И счетверенный пулемет, — добавил он.

— Как мне передать информацию?

Он задумался, помахал свободной ладонью перед лицом Швабе. Тот упорно смотрел на папиросного горца. Летчик задумался, потом сказал:

— В городе у Золотой башни у моста перед пирсом есть длинная белая стена. Она вся исписана и изрисована. На ней контрабандисты оставляют послания друг другу. Справа от Мадонны следует написать красным кирпичом. Обязательно красным! Seminu — латинскими буквами. Место, день, точное время события. И подписаться внизу 22.

— Ну дата — понятно. А место? По-русски писать?

— Нацарапай «Dalni». Он поймет, что аэродром Дальний.

— Он? Кто он?

— Не важно.

В общем-то, логично. Не сдавать же явку или связника первому попавшемуся. А тут царапки кирпичом на стене. Любой может написать, любой может посмотреть. Знать бы еще, что это за Семин?

— Смотри, если это засада, я тебя на том свете найду, — сурово предупредил летчик.

— Да ладно, не пугай, пуганый. Давай, кури и готовься выкладывать этому мордовороту чистуху. Это нужно. Журналисты прилетят снимать русского летчика, который в этом признался. Остальное — по твоему усмотрению.

Пилот кивнул и потянулся за папиросой. Сказал по-немецки.

— Эй, лейтенант, а прикурить-то дашь?

Швабе мотнул головой, непонимающе посмотрел на летчика. Достал из кармана бензиновую зажигалку, чиркнул, дал летчику прикурить. Обернулся в мою сторону.

— Он готов говорить, — сказал я.

Лингард просмотрел протокол и расплылся в улыбке. Сейчас он был без своих черных очков, и вот эта улыбка с одним белым зрачком как-то даже пугала.

— Я же говорил! Говорил! — восторгался Лингард, потрясая листком, исписанным карандашом. — Я сразу заявлял, что за этим проектом — будущее! Что иной мальчишка с даром стоит гораздо больше, чем дюжина маститых шпионов.

Оберст прошелся по кабинету, украшенному портретом Гитлера, остановился у окна.

— Только он врет, — сказал Лингард, стоя к нам спиной. — Этот летчик. Он все наврал. Никакой он не доброволец. Он — кадровый русский офицер и коммунист. Его заслали сюда его комиссары. Что скажешь, Пауль?

Лингард обернулся. Мы со Швабе стояли перед ним навытяжку.

— Так точно! — от усердия я чуть было не щелкнул каблуками. — Все точно так, как вы говорите, господин оберст. Этот русский, он надеется превратить встречу с журналистами в трибуну для выражения своих коммунистических идей.

— А откуда ты знаешь про журналистов?

— Так доктор Вебер сказал, — честно ответил я.

— Отлично! Коммунист хочет трибуну? Только это мне и нужно! — рассмеялся Лингард. — Мы дадим ему трибуну! О такой он может только мечтать!

— И еще, про ваш вопрос про завербованных немецких офицеров. Он не знает. Он был курсантом и до таких тайн допущен не был.

— Это не важно. От него сейчас достаточно признания, что он — русский. И, пожалуй, прав твой Вебер. Пресс-конференцию нужно устраивать не в тюрьме этой дыры. И не здесь. А где… Я подумаю. А пока, Швабе, отвезите нашего героя в школу. И еще… возьмите наш автобус и загляните в велосипедную лавку. Этот славный юноша заслужил награду!

Автобус подъехал прямо к дверям особняка, и я с трудно сдерживаемой гордостью представил ребятам свежее приобретение. Новенькие «Викторию» и австрийскую «Вену» для Генриха. Сам же я думал про сказанное Лингардом. И про задание летчика. Значит, связь с подпольем у него есть. То есть — предусмотрена на самый крайний случай. Нет, скорее всего где-то настоящая явка есть, где примут, укроют, снабдят надежными документами. Но ведь не пошлешь туда неизвестно кого. Пусть и со знанием языка. Теперь осталось выяснить время и место. И разузнать, а что именно задумал Лингард на этой пресс-конференции. Какой сюрприз он решил приготовить?

Ребята чуть ли не силой усадили Генриха на «Вену» и принялись обкатывать новую технику. А я вдруг почувствовал сильную усатость и отошел на лавку. Ко мне почти сразу подсел Лотар.

— Ну как ты? — спросил он, посмотрев мне в лицо. — Трудно в чужих мозгах копаться?

Я только кивнул.

— А нас доктор Вебер испанскому учил. Забавный язык, даром, что латинский, мучачо.

Я улыбнулся, смешное слово мучачо я уже знал.

— Скажи, а сегодня утром ты слышал голос Генриха? — вдруг спросил Лотар.

— Да, — признался я. — Словно он мне прямо в ухо орал.

— Значит, не только мне. Я уж думал, крыша у меня поехала. Ты думаешь, Лингард реально хотел заставить нас участвовать в расстреле, а Генрих не дал.

— Ну да, похоже.

— Да уж… — протянул Лотар и посмотрел в сторону Генриха, который вполне освоился в седле и нарезал второй круг вокруг главного особняка усадьбы. — Спасибо Генриху, избавил нас от такого сомнительного удовольствия. Меня, честно говоря, даже подташнивало. Но меня другое удивило. У меня ведь такого не было.

— Какого? — не понял я.

— Ну, предметы я двигал, но вот чужих голосов в голове не слышал. Может, все-таки прав этот Лингард?

— Ты о чем?

— Я слышал спор Лингарда с Баумайстером. Доктор настаивал, что надо развивать способности каждого из нас по отдельности. Он хотел заниматься только с Клаусом и говорил, что в Аненербе есть человек, который может развить способности Юргена и Михаэля. Про вас с Генрихом тоже упомянул, что вас надо отдать специалисту по мозгам. Тому, что в цирке выступает. Он еще на экзамен к нам приходил, помнишь. Ну с тросточкой. И Феликса туда же. Ну и для меня кто-то есть, тоже лихо управляется, может стол без рук накрыть. Но Лингард возражал, что когда мы вместе, то постепенно приобретаем навыки друг друга. Вот я и думаю, может, он прав.

— Ну, значит мы в скором времени летать начнем, как Юрген. Или в саду по ночам голышом бегать, как Клаус.

— Не будем. Ты в своих заботах не обратил внимания, что доктор его здесь теперь в отдельной комнате на ночь запирает. Где решетки на окнах. Но по сути-то этот Лингард прав. Мы тут с Михаэлем пару дней плотно пообщались, и смотри что у меня теперь получается.

Лотар вдруг резко вытянул руку, апельсиновое дерево у начала аллеи вздрогнуло, и с него посыпались спелые оранжевые плоды.

— Ну ты даешь! — искренне восхитился я. — И почти без усилий.

— Насчет усилий — это ты зря. Я очень даже напрягся. Даже испугался, что получится, как у Феликса…

Мы дружно рассмеялись, Тем временем из дверей дома появился заспанный Аксельбаум и велел собираться на обед. Без всяких построений. Расслабляющая Испания подействовала даже на него.

Вечером мы играли в бильярд и слушали радио. Я — проигрывал. Неожиданно талант к этой игре проявил Михаэль. Он еще покрытый сыпью от чрезмерного обилия потеребленных цитрусовых, совершенно по этому поводу не комплексовал. С кием, который он взял впервые в руки именно здесь, обращался весьма умело. Он едва не разделал меня всухую, когда я вдруг почувствовал незримую помощь. Стопроцентные шары после ударов Михаэля перестали залетать, зато даже мои киксы невообразимым образом заходили в лузы. Михаэль начал багроветь на глазах.