Я поблагодарил Эрика за угощение и отправился домой. Охранник у шлагбаума махнул мне рукой, как старому знакомому.

Вернувшись в усадьбу, я отчитался перед доктором Вебером о поездке, порадовал его сообщением, что «велосипед вел себя отлично».

Вечером я подвел итоги поездки. С аэродрома можно сбежать. Реально — можно. Охрана там — никакая. С одной стороны от него был лес… Ну как лес, скорее — перелесок, с другой — апельсиновая роща. Скрыться в общем-то есть где. Заметил я и две зенитки на вершинах холмов. Они были укрыты маскировочной сетью.

Итак, с местом определились. Теперь — время. Фраза доктора Вебера: «Летчика приедут снимать журналисты». Планируется что-то вроде пресс-конференции с показом сбитого русского асса. Будет пресса, зрители, многолюдье. Вот бы в этот момент что-нибудь этакое… Теперь как-то устроить, чтобы это место и время назначил тот, который здесь все это придумал и всем командует. А именно — штурмбанфюрер СС Алекс Лингард.

Вечером мы собрались в саду под апельсиновыми деревьями. Хотя ребята на все эти цитрусовые больше смотреть не могли. Объелись. У Михаэля даже красная сыпь по телу пошла. Но вот тенек и ветерок меж апельсиновых деревьев радовали.

Я, конечно, снова похвалился зажигалкой, подаренный пилотом, Клаус кинжалом, который спер со стены во время экскурсии по осмотру мавританского дворца. Тогда я рассказал, как ловко я изобличил русского летчика. А Феликс не без гордости рассказал, что уже знает про летчика. Что он был в штабе у Лингарда, который тот организовал на почте, и что самого Лингарда вызвали в Берлин по поводу его блестящих успехов в операции. И добавил, что по поводу русского летчика в Севилью приглашены иностранные журналисты.

Вот этого я и ждал. Потому что был один момент, еще там, в Берлине… Это когда в разгар той самой «идеологической недели» меня послали за Лингардом. Был срочный звонок из Берлина, а Лингарда в его кабинете не оказалось. Лингард вообще часто забирал Феликса с занятий и уединялся с ним в «комнате связи». Там, где стояла рация. Доктор Хоффман тогда заглянул в класс и послал меня в радиоузел срочно позвать штурмбанфюрера. Я торопился, зашел без стука и обнаружил довольно странную картину. Нет, нет, ничего такого. Феликс был в штанах, он полулежал в кресле, похожем на зубоврачебное, а Лингард стоял сзади, водил руками вокруг его затылка и приговаривал: «Ну давай, давай, напрягись». А Феликс и так был очень напряжен. Морда была красная такая, того и гляди опять разрядится мощным пуком…

Не знаю, мысли Лингард его читал или просто в памяти копался, как предположил Лотар. Или прав был Юрген, что Лингард заряжался от Феликса, как от батарейки. Важное было в другом, после таких сеансов Лингард знал все, что в школе происходило. До мелких деталей. До мельчайших. Ну вот не так, если бы Феликс просто стучал, а славно штурмбанфюрер сам все видел. Как-то так… Но в любом случае я хотел информацию до Лингарда довести. В нужном мне свете.

— А что, американцы тоже приедут? — заинтересовался Клаус. — Интересно. А негры будут? Я на стадионе видел одного. Сам черный, а пятки — белые. Стерлись, получается. Смешно! А если его самого долго тереть, тоже белый будет? Вот бы посмотреть.

— Вряд ли ты кого увидишь, — разочаровал я Клауса.

— Это почему?

— Потому что опасно! Этот русский не так прост, — глубокомысленно изрек я. — Я не успел доктору Веберу рассказать, но этот русский только прикидывается, что не знает немецкого. Отлично знает. Он учился в авиашколе в городе Липцк. В секретном отделе А-5. И, кажется, у него даже в тюрьме есть связь с подпольем в городе. Так что у журналистов могут возникнуть проблемы.

— Какие проблемы? — навострил ушки Феликс.

— Если он поедут в город, на них могут напасть. Такой международный скандалище получится! Но я думаю, наши — не дураки. Зачем рисковать? И потом, куда их, журналистов этих вести? В тюрьму? Вы эту тюрьму видели? Картинка не та! Я думаю, устроят пресс-конференцию прямо на аэродроме. Как у американцев принято. Русский летчик на испанском аэродроме. Для кино — самое то! Это будет эффектно…

Выдав эту инфу, я сменил тему на новый велосипед доктора Вебера. Рассказал, что здесь велосипеды дешевле, чем в Германии.

Засыпая ночью я постарался представить, какую именно информацию передаст Феликс Лингарду. Не важно, каким именно способом — лишь бы передал. И начал придумывать, как мне убедить Лингарда дать мне пообщаться с летчиком еще раз. Желательно — наедине. Но помянешь лукавого, он и появится.

Дух сновидений порадовал меня кошмаром. Лингард стоял перед нами, построенными с винтовками. Он командовал расстрелом. Расстреливать предстояло нам. Мы были расстрельным отделением. Мы должны были стрелять в троих мужчин в белых рубахах. Они стояли у стены известной мне тюрьмы и без страха смотрели на нас.

Я не хотел, не мог стрелять в живых людей. И вспомнил Штирлица. Вот дал бы ему Мюллер пистолет и указал бы на радистку Кэт, стал бы Штирлиц стрелять? Или послал куда подальше, с головой выдав себя? Или чего-нибудь придумал. Писатель Юлиан Семенов на такие штучки был горазд!

Мои размышления прервали какие-то всхлипы.

— Нет. Нет. Щенки не будут лакать горячую кровь, — вдруг забормотал Генрих с соседней койки и всхлипнул. — Щенки не готовы…

Получилось, что дух сновидений Бахр показал мне «сон в руку»! Через день в школу приехал Лингард в новеньком черном мундире с погонами оберштурмбанфюрера. Значит, летал в Берлин, хвалился успехами, его повысили до подполковника. И мне было понятно, за какие достижения. Но очки на нем были те же — темные. И задумка, как оказалось, тоже отнюдь не светлая.

Он явился с утряни, когда мы возвращались с завтрака, чуть ли не ногой открыл дверь особняка и сразу отправился в комнату доктора Баумайстера. И даже мы слышали, что разговор у них был на повышенных тонах. Потом Лингард говорил с доктором Вебером, потом вызвал в свой кабинет Аксельбаума, следом за ним — Феликса Шульца. Снова вернулся к Баумайстеру. И снова говорили они довольно громко. Лингард ему что-то приказывал, а Баумайстер советовал ему катиться куда подальше.

После обеда Аксельбаум велел нам получить винтовки и построиться у автобуса. По всему, нас собрались куда-то везти. Я заметил, что Генрих, вроде немного повеселевший здесь от видов апельсиновых рощ, снова побледнел. И, идя на построение, буквально волочил за собой винтовку.

Лингард закончил промывать доктору Баумайстеру мозги, вышел к нам, осмотрел. Отдельно кивнул Феликсу.

— Ну что, курсанты, готовы делом подтвердить свою верность Германии и Фюреру? — спросил он громко.

Значит, нас действительно, повезут в тюрьму на расстрел, подумал я. Кажется, и Лотар почувствовал, что нас вооружили отнюдь не для того, чтобы посидеть в окопах и понаблюдать за атакой дохлой пехоты. Так затравлено он на меня посмотрел. Стрелять я ни в кого не хотел. И очень не хотел, чтобы стрелял кто-то из тех, с кем я сплю в одной спальне, сижу за одним столом, делю хлеб.

— Не делай этого, — вдруг услышал я громкий голос Генриха. — Не делай.

Я чуть высунулся из строя и посмотрел на Генриха, замыкавшего шеренгу. Но губы его были плотно сжаты, а его голос в моей голове продолжал звучать.

«Тебя никто не похвалит за это. Гимлер не похвалит. Кто-то из гаденышей может сорваться. Особо этот — заморыш Генрих. Может, велеть ему остаться? Гнать его надо, давно гнать. Но кто тогда пойдет к духам? Почему они не принимают других? А остальные? А этот баронский выкормыш Юрген? Вдруг расскажет матери? Да и так узнают. Как на это посмотрят в Берлине? Эти чинуши, эти белоручки… Могут ведь и не одобрить. Каждый готов подножку подставить. Тем более — они воняют. А тебя только что повысили. Такое не прощают»…

Лингард ходил вдоль строя туда-сюда. Это что же, Генрих читал его мысли? Или внушал эти мысли ему?