Я отложила оставшуюся еду. Нужно будет правильно её распределить, чтобы и на утро что-то осталось. Сейчас же, пока в жилах ещё тлела энергия от съеденного, пока за окном было светло, нужно было действовать.

Я выпрямилась, смахнула со лба пот. Голод притупился, но ярость — нет. Она сжалась в твёрдый, холодный комок в груди. Хорошо. Пусть горит. Но теперь она будет гореть ровно, давая свет, а не пожар.

Я обвела взглядом комнату. Спальня была осмотрена утром поверхностно. Нужно тщательнее. Должна быть кухня или хотя бы очаг. Кладовая. Чердак. Подпол.

Я вышла из комнаты в небольшой коридор, где находился выход из дома. Повернула голову направо. Время осмотра. Мне нужно было знать этот дом лучше. Каждый угол, каждую щель, каждый забытый предмет. Всё, что могло стать козырем в выживание, где правила ранее писала не я. До темноты оставалось время. И я не могла позволить себе тратить его впустую.

Глава 7

Взявшись за скобу первой неисследованной двери, я на секунду замерла. Что там? Кладовая с припасами? Пустая коморка? Сердце забилось чуть чаще — не от страха, а от предвкушения. Я толкнула дверь.

Первое, что ударило в нос — запах сырости, влажного дерева и слабый, едва уловимый оттенок чего-то мыльного. Небольшая комната. И сразу — откровение. В углу стояла простая деревянная лохань, довольно вместительная. Рядом — деревянная скамья и оцинкованное ведро на ней. И... о, боги. В полу, под небольшим наклоном, зияла аккуратно выложенная камнем дыра, прикрытая тяжелой откидной доской. Слив. Примитивный, но работающий слив.

Но настоящее чудо ждало у стены. К самой лохани подходила труба. Простая, железная, местами покрытая рыжими подтёками. А на ней — грубый кран. Рука сама потянулась, повернула его.

Сначала — глухой удар где-то в недрах стен, бульканье. Потом, с хрипом, хлынула вода. Сначала ржавая, потом всё светлее, пока не стала прозрачной, холодной, бьющей струёй в лохань. Звук падающей воды наполнил маленькую комнату, и для меня он был прекраснее любой музыки. Вода. В доме.

И тут, будто от этого звука, в памяти всплыл образ. Не мой. Её. Ониры. Чёткий, тёплый, живой. Мужские руки, сильные, с жилками, крутят гаечный ключ. Маленькая, худенькая ручка подаёт ему тяжёлую железную деталь. Смех. Запах металла, масла и его одежды.

— Папа, а зачем?

— Чтобы у моей принцессы всегда была чистая вода. Чтобы не таскала вёдрами, как все.

Слово «принцесса» прозвучало в моей голове с такой нежностью, что в груди что-то ёкнуло — остро и щемяще. Не моя память, но моё сердце отозвалось на эту любовь. На эту заботу. Я подставила ладони, умыла лицо, пила прямо из-под крана, смеясь сквозь брызги, а по щекам катились тёплые, странные слёзы. Не от жалости к себе. От благодарности. Спасибо, — подумала я.

У Ониры был очень заботливый и любящий отец. Жаль, что не каждая девочка познаёт отцовскую любовь. С грустью о своём детстве подумала я. Я не знала своего отца, ещё до моего рождения он умер от продолжительной болезни.

Я вытерла лицо, закрыла кран и огляделась. На полках, грубо сколоченных из досок, стояли разные склянки. Я потянулась к одной. Внутри — жидкая, мутная субстанция, пахнущая щёлоком и непонятными травами. Мыло. Домашнее, не ахти, но мыло. Рядом — небольшая деревянная баночка с плотной крышкой. Я открыла её.

И в нос ударил аромат — резкий, чистый, праздничный. Мята. И ещё что-то травяное. Внутри лежал сероватый мелкий порошок.

— Зубной порошок, — выдохнула я вслух, и на губах сама собой появилась улыбка. Настоящая. Первая за... казалось, за вечность. День становился определённо лучше.

Я аккуратно поставила баночку на место и вышла, направляясь ко второй двери.

Она вела в небольшую, узкую комнатку. Кухня. В углу — компактная кирпичная печь с двумя конфорками. Рядом — груда аккуратно сложенных щепок и несколько поленьев. Маленький стол, один стул (точно такой же, как в главной комнате), и тумба с дверцами. И — о, чудо из чудес — в стене была вмурована раковина. И над ней — ещё два таких же крана. Сердце забилось быстрее. Я бросилась к ним, повернула.

Тот же стук, то же бульканье, та же струя сначала ржавой, потом чистой, холодной воды. Отец Ониры был гением. Он провёл воду и сюда.

На столе стояла простая масляная лампа. Значит, свет будет. Я открыла тумбу. Нехитрый набор: чугунная сковорода, кастрюля, несколько глиняных мисок и кружек, деревянные ложки, нож с обломанным, но всё ещё острым кончиком. Всё в пыли, но целое. Настоящее богатство.

А в конце кухни была ещё одна дверь. Я подошла и распахнула её. Открылся вид на задний двор. Заросший, запущенный, но уж точно мой. Я увидела очертания грядок, погребённые под буйными сорняками, и пару корявых деревьев вдалеке. Осмотрю завтра, — решила я.

Вернувшись к тумбе, я заметила маленький, неприметный деревянный ящик в углу. Открыла его. Внутри, на мягкой стружке, аккуратно лежали тонкие, похожие на щепки, палочки с тёмными головками. Память услужливо подсказала картинку: отец чиркает одной такой о камень, и вспыхивает огонёк. Местные спички. Серные, примитивные, но в хозяйстве очень необходимые.

Я стояла посреди своей кухни, и чувство, которое переполняло меня, было почти головокружительным. Это было чувство обретения фундамента под ногами. Понимания, что всё не настолько критично, как казалось ранее. Крошечного, хрупкого, но контроля. У меня была вода. Было мыло. Был огонь. И была крыша над головой, которая в моём случае была невероятной роскошью и местом, где я смогу спокойно всё обдумывать и анализировать.

С этим знанием, с этой тихой, уверенной радостью, я взяла кастрюлю и наполнила её водой. Зажечь печь не составило труда, и вот уже звук горящих поленьев начал потрескивать в топке. Я оставила греться воду, и приподнятое настроение придавало сил. Теперь, после осмотра, нужно принять ванну и смыть с себя грязь и пот. Нужно найти чистое полотенце, если оно есть, и во что-то чистое одеться. Приготовить мыло и почистить зубы. Боже, в этом времени как мало нужно для счастья, — улыбаясь про себя думала я, предвкушая водные процедуры.

Обещание чистоты придавало сил. Пока вода греется, нужно найти полотенце и во что одеться после. Так. Шкаф в комнате. Я направилась в сторону спальни, даже не замечая за собой, что подпеваю про себя какую-то довольную мелодию и забываю о месте, в котором меня быть вообще не должно.

Я шла к шкафу, напевая какую-то глупую мелодию, и вдруг поймала себя на мысли, что уже почти забыла — я здесь чужая. Что моё тело вообще-то принадлежит другой девушке. Что я не знаю, как здесь оказалась и смогу ли вернуться.

Зайдя в комнату, я подошла к старому, почерневшему от времени шкафу. Рука замерла на ручке шкафа.

А главное — я не знаю, заметил ли уже кто-то, что я не настоящая Онира.

Глава 8

Я потянула ручку шкафа, и его дверца скрипнула, открывая незамысловатое содержимое: на вешалке болтались два одинаково унылых, серых платья из грубой ткани. На боковой полке лежал сложенный головной платок. На другой — стопка простого, домотканого белья. Всё пахло пылью, затхлостью и какой-то безнадёжной серостью.

«Нет, — подумала я, осознавая, что тут нет полотенца. — Это не может быть всё.»

Я обернулась и начала более внимательно осматривать комнату. Мой взгляд упал на кровать, а точнее — на пространство под ней. Там, в полумраке, виднелся продолговатый деревянный ящик, скромно спрятанный от посторонних глаз. Я присела на корточки, подтянула его к себе, чувствуя вес. Откинула крышку.

Сверху лежали сложенные тряпицы, грубые на вид, но приятно плотные. Память Ониры мягко подсказала: полотенца. Простые, хозяйственные, но лучше, чем ничего. Под ними — ещё несколько предметов нижнего белья и, завернутая отдельно в кусок чистой ткани, сложенная ночная рубаха. Я развернула её. Она была не новая, но чистая, почти не ношенная, сшитая из более мягкой, отбеленной материи.