— Стой! Кому говорят, стой!

Дух Зернового Тепла и не подумал останавливаться. Ушей у него, впрочем, не имелось — зерновые духи глухи к человеческому голосу, потому я и позволял себе орать. Единственное в этой погоне, что не стоило мне ни сил, ни дыхания.

Медовое пятно размером с детский кулак плыло над черепицей шагах в двадцати впереди. Я бежал за ним по коньку, перебирая ступнями вдоль гребня, а внизу просыпался Район Щепок. Дым из печных труб, скрип повозок на повороте к Торговому Кольцу, баба у колодца, честившая соседку через весь двор. Молодое тело шло легко, колени пружинили, и я в который раз поймал себя на дурацкой радости от того, что просто могу так двигаться.

Дух нырнул за печную трубу. Я срезал по скату, обогнул трубу с другой стороны и почти достал его — выбросил руку с плошкой наперехват, пальцы прошли сквозь тёплый воздух сантиметрах в десяти от медового бока.

Дух вильнул, ушёл свечой вверх и поплыл дальше как ни в чём не бывало.

— Да чтоб тебя…

Я рванул следом, перепрыгнул провал на соседний скат, погасил удар приседом — и на втором шаге подошва поехала по росной черепице. Колено ударилось о глину, меня протащило боком до самого жёлоба, и там я наконец остановился, вцепившись пальцами в кровельный край.

Я лежал у жёлоба и наблюдал, как уходит лучший заработок за неделю.

Старый, крупный дух, какие попадаются раз в сезон. Я разглядел его ещё с мастерской, когда вылез на крышу подышать, и сразу понял, чей это будет оберег. Пекарь Густав третий день жаловался на сырость в хлебном подвале и обещал три серебряных за хорошего духа. Три серебряных сейчас неторопливо уплывали к северу. Спокойно так, без рывков, будто их несло течением.

Если уйдёт за Торговое Кольцо, искать его придётся неделю по всем тамошним амбарам. Не вариант.

Догнать его на ногах я не мог. Это стало ясно ещё у трубы. Вместо того чтобы вставать, я прижался щекой к нагретой солнцем глине и перестал двигаться. Грудь ходила тяжело, в боку кололо, но это уходило. Когда гонишься за дичью на скорости, ты её теряешь. Дичь читается в покое.

В прошлой жизни я простаивал в камышах по четыре часа, по колено в холодной жиже, пока выпь не решит, что меня нет. Камера на штативе, объектив в триста миллиметров, и терпение — единственное, что отделяет хорошего полевого орнитолога от человека с дорогой техникой. Птица не верит твоим ногам. Птица верит твоей неподвижности.

Я лежал и смотрел.

Дух Зернового Тепла шёл не куда попало. Дух, которого спугнули, мечется, ныряет в первую щель, теряет голову. А этот, хоть я и дышал ему в спину минуту назад, уже выровнялся и плыл размеренно, по одной линии, чуть забирая к северо-востоку. Меня он за угрозу больше не принимал. Так движется тот, кто возвращается домой: так идут по привычке

Я поймал щекой ветер. Тянуло с северо-запада, ровно, поверху крыш. Дух шёл не по ветру и не против — он шёл к чему-то осознанно, и ветер ему был безразличен. Оставалось понять, куда.

Зерновые духи любят старое тепло, отстоявшуюся муку и солод. К юго-востоку отсюда, через четыре дома, помнится был заброшенный амбар у самых южных складов. Сейчас он стоял пустой, но наверняка пропитанный зерновой пылью так, что доски пахли хлебом даже сейчас. Туда дух и тянулся.

Перед глазами проступили золотистые буквы, тонкие, будто выведенные пером.

Дух Зернового Тепла (Эхо). Селится у зернохранилищ с историей от трёх урожаев. Активен на рассвете.

Я кивнул сам себе. Значит, амбар.

Гнаться по крышам бессмысленно. Дух придёт туда раньше и устроится, а я приду загнанный и спугну его на влёте. А вот если спуститься сейчас, пройти низом напрямик через два переулка, я окажусь в амбаре первым. И буду ждать его уже там, в темноте и тишине, как ждал выпь.

Я съехал с крыши по водостоку, спрыгнул в проулок и пошёл низом.

Щепки внизу пахли иначе, чем сверху. Печной золой, навозом от стойла за углом, дублёной кожей. Поверх всего этого катил тёплый, сытный дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул.

Куры рылись в грязи у плетня, разбегаясь из-под ног с возмущённым квохтаньем. Я перемахнул через широкую лужу, нырнул под верёвку с мокрым бельём и вышел к амбару с тыльной стороны, где доска в стене отходила ровно настолько, чтобы пролез худой парень.

Внутри стояла плотная амбарная тишина, от которой звенело в ушах. Свет падал косыми пыльными полосами через щели в крыше. Я постоял, привыкая к полумраку, потом присел в центре, под главным проёмом, и достал из сумки всё нужное.

Сперва насыпал круг из муки. Прямо на утоптанный земляной пол, аккуратной и тонкой линией, шириной в две ладони с растопыренными пальцами. Там же пристроил осиновую плошку, гладко выскобленную изнутри, с вырезанной по дну руной Якоря. Три линии равностороннего треугольника были тщательно вырезаны по центру.

В центр же положил кусочек сушёного яблока и капнул сверху прошлогоднего липового мёда.

Приманка верна.

— Спасибо, что подтвердила, — шепнул я Системе одними губами, и стал ждать.

Пылинки висели в косом луче, медленно поворачиваясь. Где-то под полом скреблась мышь, потом затихла. Тишина затягивалась. Я дышал ровно, коротким вдохом длинным выдохом, и не двигался. Ничем не шевелил, лишь бы не спугнуть духа. Колени затекли почти сразу, но это была старая, привычная боль засидки, и я её отпустил.

Прошло, наверное, минут десять.

Доска в крыше пропустила медовое пятно света, и оно поплыло вниз. Дух Зернового Тепла втёк в амбар через верхнюю щель, помедлил у балки, потом опустился к полу. Двумя тонкими усиками-щупальцами он ощупал воздух, нашёл запах мёда и потянулся к кругу.

Сердце частило. В грудь садилась охотничья дрожь, которая приходит сама, сколько бы раз ты ни ловил. Голова при этом была спокойной и холодной. Я считал.

Дух навис над яблоком. Усики тронули мёд, и пятно мягко осело на приманку, присосалось, начало кормиться. По его медовому телу прокатилась довольная волна.

Раз.

Я не шевелился.

Два.

Дух почти на плошке. Расстояние меньше ладони.

Рука моя пошла вниз медленнее капающего мёда.

Три.

Дверь амбара рванули наружу с грохотом, который ударил по ушам.

Свет хлынул внутрь.

В проёме встали двое, и сразу за ними в амбар вломился белый луч магического фонаря размером с дыню, в руке тощего, суетливого парня. Луч заметался по стенам, по балкам, по полу, выжигая все тени разом. Дух вздрогнул всем телом, оторвался от мёда и метнулся под пол, в первую же щель, мигнув напоследок медовой искрой.

Да что ж такое-то, а!

Здоровяк впереди шагнул через порог, и его сапог опустился ровно в мой мучной круг. Белая линия размазалась в кашу.

Я остался сидеть на корточках посреди растоптанной муки, с осиновой плошкой в теперь пустой ловушке, а затем поднял голову.

Двое взрослых смотрели на меня сверху вниз. Здоровяк лет тридцати с небольшим, в кожаном фартуке, перетянутом крест-накрест ремнями, на которых болтались пустые деревянные плашки. Лицо обветренное, спокойное, без злости. Тощий с фонарём немного мельче и явно моложе, остроносый, с быстрыми бегающими глазами.

— Это ещё что такое, Шило? — медленно проговорил здоровяк, разглядывая меня, муку, плошку.

— Доброе утро, — сказал я. — Похоже, мы пришли за одним и тем же.

Тощий хохотнул и опустил фонарь. Свет упал мне на лицо.

— А я его знаю, Гридень, — он ткнул в меня пальцем. — Это Велесов щенок. Подмастерье, который по крышам скачет.

Гридень посмотрел на меня внимательнее. Перевёл взгляд на плошку и руну, а затем на размазанный круг муки под своим сапогом.

— Подмастерье, значит, — сказал он. — А разрешение на самостоятельную ловлю у тебя есть?

Горло у меня перехватило. Я знал, к чему он ведёт.

— Нет разрешения, — сказал тощий с удовольствием, будто сам читал её отсутствие у меня на лбу. — Откуда у подмастерья разрешение. Это значит что, Гридень?