«В девяностых такие места называли «новорусскими» и ходили туда только те, кто хотел показать, что у них есть деньги, — подумала Тоня, оглядываясь. — Здесь, видимо, то же самое, только с магией». В воздухе пахло не только духами и едой, но и озоном — магические светильники, наверное, работали на том же принципе, что и сфер-шар.
Аристарх Викторович ждал в отдельном кабинете на втором этаже. Кабинет оказался небольшим, но роскошным: тяжёлые портьеры на окнах, круглый стол, накрытый белой скатертью, мягкие стулья с высокими спинками. На стенах висели картины — охотничьи сцены, батальные сцены, какие-то дамы в кружевах. При виде Тони Аристарх поднялся — плавно, как сытый кот, потягивающийся после обеда, — и развёл руки в притворном радушии. Улыбка до ушей, но глаза холодные, оценивающие, как у удава перед броском.
— Кира Петровна! Как я рад! Проходите, прошу вас. Садитесь вот сюда, здесь удобнее, свет не бьёт в глаза.
Тоня села, положила сумочку на колени так, чтобы пластина была под рукой, и осмотрелась. Аристарх разлил вино по бокалам — рубиновое, густое, пахнущее ягодами и почему-то корицей.
— Выпьете? Отличное, из моих подвалов. Год, знаете ли, выдержки...
— Спасибо, не буду. — Тоня коснулась виска, стараясь, чтобы голос звучал устало. — Голова после того обморока в поезде до сих пор... не рискую. Врачи сказали — никакого спиртного хотя бы месяц.
Аристарх понимающе кивнул, убрал её бокал. Жест почтительный, но Тоня заметила, как дёрнулся его глаз — не понравилось, что она не пьёт. Но спорить не стал, только улыбнулся ещё шире.
— Что ж, тогда к делу. — Он откинулся на спинку стула, улыбаясь, но разглядывая её холодным, как у рыбы на прилавке, взглядом. — Я слышал, вы сегодня на заводе с мастерами разговаривали. Что же такого интересного они вам рассказали?
Тоня внутренне подобралась. «Прямой вопрос — и как ответить, чтобы не выдать себя, но и не показаться полной дурой?» — пронеслось в голове.
— Ничего особенного, — ответила она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Я интересовалась, как идут дела, какие проблемы. А Фрол жаловался, что станки ломаются, детали плохие.
— Детали плохие, — повторил Аристарх, поглаживая бокал длинными, холёными пальцами. — И что вы думаете по этому поводу?
— Думаю, что надо разбираться. — Тоня смотрела не моргая, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Если поставки срываются, если качество падает — это убытки. Мне, как наследнице, это невыгодно.
Аристарх помолчал. Лишь начал постукивать идеальным маникюром по бокалу, что издавал тонкий, едва слышный звон, похожий на колокольчик. Потом он заговорил тише, доверительнее, как будто открывал душу — но Тоня знала, что эта доверительность лишь маска, за которой скрывается холодный расчёт.
— Кира Петровна, давайте прямо. Я могу вам помочь. У меня вес в совете, я могу замолвить слово за вас, поддержать на заседаниях. Взамен — всего лишь лояльность. Вы не лезете в мои логистические схемы, не меняете поставщиков, не задаёте лишних вопросов. И мы прекрасно сработаемся.
Тоня сделала вид, что обдумывает. Опустила глаза, покрутила край скатерти, вздохнула — всё как учили на защите диссертации, когда нужно было показать, что ты согласна с оппонентом, но не до конца. На самом деле внутри всё кипело, и она с трудом сдерживалась, чтобы не выдать себя.
— А если я не соглашусь? — спросила она ровно, поднимая взгляд.
Аристарх усмехнулся. Улыбка стала жёсткой, губы сжались в тонкую линию, глаза превратились в щёлки, из которых било холодом.
— Кира Петровна, вы, кажется, не совсем понимаете своё положение. Дядюшка ваш, Влас Ильич, очень недоволен вашей активностью. А знаете, сколько несчастных случаев происходит у нас в городе? Особенно с теми, кто ездит в одиночку. Или на заводах — станок может упасть, искра проскочить... — Он развёл руками, и жест этот показался Тоне издевательским, почти театральным. — Всякое бывает.
Тоня похолодела. По спине пробежал озноб, волоски на руках встали дыбом, в горле пересохло. Но внешне она осталась спокойна — только пальцы, сжимавшие сумочку, чуть заметно дрожали, и она надеялась, что в полумраке кабинета это не заметно.
— Я поняла, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я подумаю.
— Думайте, — разрешил Аристарх, снова надевая маску радушия. — Но недолго. Время — деньги. А у нас, знаете ли, бизнес, не благотворительное общество.
Остаток ужина прошёл в пустых светских разговорах. Аристарх рассказывал о погоде, о ценах на хлеб, о том, как в столице нынче дорого жить. Тоня отвечала односложно, кивала, улыбалась, а сама каждое удобное мгновение проверяла, работает ли артефакт. Пластина под рукой чуть заметно нагрелась — значит, пишет. Каждое слово Аристарха отпечатывалось на металле, и Тоня чувствовала, как пластина становится всё теплее, будто впитывая его ядовитую суть.
На выходе, уже на улице, она дважды стукнула по сфер-шару — условный знак. Из темноты бесшумно вынырнул экипаж, Демид распахнул дверцу. В свете уличных фонарей его лицо казалось суровым, встревоженным, глаза внимательно ощупывали её, ища следы повреждений или страха.
— Всё нормально? — спросил он, вглядываясь в её лицо.
— Угрожал, — коротко сказала Тоня, забираясь внутрь. — Записала.
Демид ничего не сказал, только желваки на скулах заходили. Он захлопнул дверцу и сел рядом.
Всю дорогу до особняка они молчали. Тоня смотрела в окно на проплывающие огни города и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение, как сердце перестаёт колотиться где-то в горле. Демид не задавал вопросов — только изредка поглядывал на неё, и в этих взглядах было что-то тёплое, надёжное, от чего на душе становилось легче.
Экипаж остановился у крыльца. Демид вышел первым, подал руку, помогая спуститься.
— Зайдёшь? — спросила Тоня, кивнув на дверь.
— Поздно уже, — он покачал головой. — Да и не стоит мне твоим соседям так поздно на глаза попадаться. Завтра на связи будем, если что.
— Ладно. — Тоня помолчала, потом добавила: — Спасибо, Демид. За всё.
Он чуть усмехнулся — тепло, без тени насмешки.
— Пока не за что, вот когда этого гада за решётку посадим... А пока — отдыхайте.
Он помог ей подняться на крыльцо, дождался, пока она откроет дверь, и только потом вернулся в экипаж. Тоня постояла на пороге, глядя, как его экипаж исчезает в темноте, и толкнула дверь.
Дома Меланья уже ждала с чаем. На столе стоял начищенный до блеска самовар, дымились пирожки, пахло мятой и мёдом. Тоня скинула шаль, села в кресло, достала пластину, положила на стол.Дома Меланья уже ждала с чаем. На столе стоял начищенный до блеска самовар, дымились пирожки, пахло мятой и мёдом. Тоня скинула шаль, села в кресло, достала пластину, положила на стол.
— Ну вот, Меланья, послушай, что этот гад говорил.
Она включила воспроизведение. Голос Аристарха зазвучал в тишине гостиной — сладкий, текучий, как патока, но от этой сладости у Тони мурашки побежали по коже, и она поёжилась, хотя в комнате было тепло.
— ...сколько несчастных случаев происходит у нас в городе... на заводах — станок может упасть, искра проскочить... всякое бывает...
Меланья ахнула, перекрестилась, и её лицо побледнело.
— Господи, барышня, это ж чистая угроза! Это ж он вас... он же...
— Знаю, — Тоня остановила запись, провела пальцем по нижнему краю пластины. На ней загорелись буквы, отображающие последние фразы. Она всмотрелась в них, пытаясь уловить знакомые очертания. — Эту гадость я теперь наизусть выучу. Будет чем прижать гада.
Она ещё раз прослушала запись, потом ещё раз. Голос Аристарха въедался в память, каждое слово отпечатывалось в голове, как клеймо. Тоня закрыла глаза и повторила про себя: «несчастные случаи», «станок может упасть», «всякое бывает».
Поздно ночью, оставшись одна, Тоня снова достала артефакт. Меланья ушла к себе, пожелав спокойной ночи, и в доме воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине да редкими криками ночных птиц за окном.
