— Ну какой из меня баталист? — испуганно вырвалось у него.

— Напрасно отнекиваетесь! — не отступал Рубо, твердо решивший заполучить в мастерскую перспективного художника. — Батальная живопись — это не только картины с большими массами пехоты и конницы, с правильным движением колонн, но и изображение так называемой малой войны: бивуаков, перевязочных пунктов, казарменных уголков, маневров, учений, даже охотничьих сцен. От жанровой живописи батальную отличает только то, что фигуры одеты по-военному и имеют при себе оружие.

Заметив колебания собеседника, Франц Алексеевич усилил натиск:

— Вам уже пора определить свой путь. Разбрасывать-си в искусстве никак нельзя. Надо усовершенствоваться и каком-либо одном виде живописи… Кроме жанра, к чему вас тянет? Какие еще работы у вас есть, помимо «Охотников»?

При упоминании Грекова о диораме в Народном доме он так и расцвел.

— Так вам прямой резон идти ко мне. Весной из Крыма прибывает панорама «Оборона Севастополя». Вам представляется отличная возможность углубить свои познания в области панорамного искусства!

Последний аргумент оказался решающим.

— О чем с тобой беседовал Франт Алексеевич? — обступили Грекова приятели, едва щеголеватый, изысканно одетый Рубо удалился.

— Так, — неопределенно отвечал он, еще не зная, как отнестись к предложению. Вечером у себя дома, колеблясь между сомнениями и надеждами, он написал: «Честь имею просить совет перевести меня в мастерскую профессора-руководителя Ф. Л. Рубо».

В СВОЕЙ СТИХИИ

ебольшой домик батальной мастерской, построенный в Академическом сквере при Павле Осиповиче Ковалевском, предшественнике Рубо, не случайно окрестили хрустальным дворцом. В солнечные дни стеклянные стены и потолок мастерской так искрились, что казались сделанными из настоящего хрусталя. Ученики завидовали баталистам — еще бы, круглый год они работали словно бы на пленэре.

Занятия в батальной мастерской начинались в девять. Намного раньше этого срока являлся малоразговорчивый служитель Алексей Сохнин. Он наводил в мастерской порядок, доставлял натуру: рослых кавалергардских лошадей, тяжеловесных битюгов. А то подгонял ямщицкую тройку.

Второй приходила Антонина Леонидовна Малеева, совсем юная двадцатилетняя девушка. В списках учеников Высшего художественного училища она не числилась. Не значилась и среди вольнослушателей и вольноприходящих. Рубо своей властью позволил девушке посещать занятия. Отец Малеевой, военный инженер-строитель, был его другом. Франц Алексеевич познакомился с ним в дни русско-японской войны на Дальнем Востоке, куда был командирован как военный художник. И в Петербурге Рубо продолжал поддерживать дружеские отношения с Малеевым.

Инженер жил неподалеку от Академии художеств — на Петербургской стороне. Здесь-то Франц Алексеевич впервые увидел дочь Малеева — Тоню, задорную и милую девушку, решившую посвятит! себя музыке.

Однажды Рубо оставил любезным хозяевам необычный подарок: на фарфоровой тарелке он нарисовал закопченной на свече спичкой чудесную сценку — яростно рубящихся всадников. Все были восхищены изяществом миниатюры и поражены быстротой, с какой она возникла — всего за пятнадцать минут.

— Чтобы не повредить рисунок, покройте его сверху лаком, — посоветовал Франц Алексеевич, галантно вручая свое творение юной хозяйке.

— Я тоже хочу так рисовать! — воскликнула девушка, не выпуская из рук удивительную тарелку. — Возьмите меня к себе в ученицы!

— А не боитесь, что вас зашибет лошадь, у нас ведь натура особенная?! — отшутился Рубо.

— Ни капельки, У нас в Рузе под Москвой были свои лошади. Я с десяти лет управляю упряжкой!

В батальной мастерской было всего четыре ученика. Поразмыслив немного, Франц Алексеевич решил взять ученицу. Беклемишев, большой приятель Рубо, сквозь пальцы посмотрел на это незначительное нарушение устава.

Будучи в мастерской «на птичьих правах», Малеева старалась компенсировать незаконность своего присутствия редкостным прилежанием: она точно являлась на занятия, внимательно вслушивалась в объяснения Рубо. Однако на первых порах ее этюды оставляли желать много лучшего. Неудивительно, что ей больше всех доставалось от требовательного наставника.

— Ну что это за живопись! — налетал Франц Алексеевич на испуганно примолкшую ученицу. Резким движением проводил сбоку на холсте красную или оранжевую полосу. — Похоже на цвет натуры?

— Нет.

— А чего не хватает?

Подумав, Малеева называла краску.

— Значит, краски вы видите, тогда чего же разводите бесцветную серятину!..

Как-то раз темным декабрьским утром Малеева, переступив порог остекленного домика, увидела непривычную картину: Сохнин переносил громоздкие и тяжелые мольберты. Посредине мастерской их уже стояло немало, а он подтаскивал все новые и новые.

— У нас пополнение! — доверительно сообщил он удивленной девушке. — Приходят репинцы. Очень сильные художники! — И Сохнин назвал несколько фамилий.

Начали подходить немногочисленные ученики батальной мастерской. Боком протиснулся в дверь застенчивый Ахикьян. За ним пожаловали Безбородный и молдаванин Лучун. Последним влетел запыхавшийся, вечно опаздывающий Авилов.

С сильно бьющимся сердцем Малеева стала ожидать грозных репинцев. Наконец за стенами домика заскрипел снег, и в мастерскую ввалилась шумная компания. Одного из новеньких она сразу приметила, он выделялся своей буйной шевелюрой и красивым смуглым лицом с небольшой эспаньолкой.

— Кто это? — шепнула она Сохнину.

— Восходящее светило, Греков, на всех конкурсах берет премии, — почтительно отозвался тот.

«Ну и светило!» — фыркнула про себя девушка, оглядывая дешевый грубошерстный костюм репинца, его простую клетчатую рубашку.

Ничуть не смущаясь ее пристального взгляда, молодой художник облачился в серый, густо заляпанный краской халат.

Суета в мастерской постепенно улеглась. Все принялись писать «батальную» модель: обнаженного натурщика на коне. На голове у натурщика красовался шлем с развевающимися перьями, правая рука была величественно вскинута.

Звонко хлопнула входная дверь. Вошел Рубо. Глянув на модель на постаменте, покривился как от зубной боли.

— Что это за чучело гороховое! — воскликнул он. — Ну сколько можно рисовать «персонажей» вагнеровских опер, бутафорские шлемы и мечи! Господи, как это тоскливо и скучно!.. Впрочем, скоро у нас появится настоящее дело! — энергично обратился он к молодым людям. — Займемся изучением самой важной для баталистов натуры — конской!..

Кое-кто из репинцев усмехнулся. Рубо слегка нахмурился.

— Я не шучу. Для того чтобы написать батальную картину, в которой действует конница, надо прежде всего знать лошадь, уметь изображать ее в разных поворотах, в любых ракурсах, в любых условиях освещения; и не просто какую-то лошадь, а кавалерийскую, казацкую, горскую, артиллерийскую, крестьянскую. Это требует серьезной, длительной штудировки…

О предмете своей художнической страсти Рубо мог распространяться до бесконечности. Недаром же его окрестили «лошадником»!

— Словом, с сегодняшнего дня все посещают манеж!

Для первого раза он сам отвел учеников в манеж Кураева, находившийся на Петроградской стороне. Восхищенным взглядом провожая лошадей, двигавшихся по усыпанному свежими опилками кругу, то и дело восклицал:

— Вы только поглядите, как они выступают — ну словно балерины на пуантах! Лошадь — самое грациозное из животных! Не случайно ее красотой прельщались многие видные художники — Верне, Лами, Жерико… И все же их рисунки скакунов страдают схематизмом. Иное дело Дега! Вот он действительно преуспел в постижении механизма движения лошади. Недаром Дега подолгу пропадал в манежах с фотографическим аппаратом… Но еще большей точности в изображении скачущих лошадей достиг Мейсонье. В Пуасси, где у него была огромная мастерская, Мейсонье соорудил узкоколейную железную дорогу. Передвигаясь по ней на вагонетке, он рисовал не только отдельных лошадей, но целые эскадроны.