Изумленная, мадам Джоконда непонимающе уставилась на записки, потом наклонилась, привлекла чистильщика к себе и, взяв его большую, как у мифического фавна, голову унизанными перстнями пальцами, пригнула к коленям.

— Дорогой мой мальчик, как же ты нужен мне. Никогда меня не покидай.

Поглаживая его по волосам, она прошлась цепким взглядом по стенам.

Чудо случилось на следующий день, за несколько минут до одиннадцати.

После завтрака, вытянувшись на кровати с альбомами дивы и под звуки старого граммофона, унесенного Мангоном из какой-то студии, они решили поехать на свалку — чистильщики выезжали в город в девять, и звуковые свалки можно было бы обследовать без помех.

Проведя столько времени в мире мадам Джоконды, Маргон горел теперь желанием познакомить ее со своим. Вот только предложить ей кроме унылых, огражденных забором мусорных свалок ему было нечего.

Для Мангона весь мир сошелся теперь клином на мадам Джоконде. Она стала источником его уверенности и восторга, столь же могучим, как само солнце. Прошлая жизнь отпала, как хризалида прекрасной бабочки, серые годы проведенного в приюте детства растворились в волшебном калейдоскопе, вращавшемся вокруг него. Она говорила, нашептывала что-то любовно, и посеревшие от пыли декорации и реквизиты студии начинали сиять свежими красками и обретать новый смысл, как пейзаж мескалиновой фантазии, а воздух дрожал от тысячи звонких отзвуков ее голоса.

С Ф-стрит они выехали в десять, и вскоре тусклые склады и брошенные многоквартирные дома, в окружении которых так долго жила мадам Джоконда, остались позади. Сидя бок о бок в кабине грузовика, они не выглядели подходящей парой: неуклюжий Мангон в желтой куртке из искусственного материала и желтой фуражке — за рулем, и пышная, яркая мадам Джоконда в ярко-зеленой шляпе с широкими полями и вуалью, с внушительным молочно-розовым бюстом, украшенным жемчугом, золотыми звездами и драгоценными полумесяцами, небольшой коллекцией из того изобилия подарков, что изливались дождем в дни ее расцвета.

Позавтракала мадам Джоконда хорошо — стаканчиком бурбона и содержимым одного из пузырьков. За городом она благосклонно посматривала на поля, растянувшиеся по обе стороны автострады, и беззаботно мурлыкала что-то на мотив из «Фигаро».

С удовольствием наблюдая за ней, Мангон радовался ее хорошему настроению. Решив посвятить ей все свободное время, он даже отказался от вызовов на день и был готов сделать то же самое на следующую неделю и даже месяц. С ней он наконец чувствовал себя в полной безопасности. Прикосновение ее руки, тепло ее плеча добавляли уверенности и сил. Он гордился тем, что может помочь этой женщине вернуть утраченную славу.

Машина свернула с автострады на узкую грунтовку, которая вела к свалке. Тут и там между дюн виднелись развалины корпусов старого завода по производству взрывчатых веществ, белые оцинкованные крыши лачуг, в которых ютились мусорщики. Заброшенные, необитаемые дюны растянулись на несколько миль. Они миновали руины развалившихся у дороги ворот; когда-то завод был окружен забором, но теперь проникать за ограждение стало просто незачем. Место странных отзвуков и гнетущей, болезненной тишины, накрытое мрачными миазмами миллиона сжатых звуков, уединенное и таинственное, оно напоминало кладбище бесчисленных частных разговоров, споров, пререканий.

Первые звуковые свалки появились ярдов через двести-триста по правую сторону дороги. Они предназначались для авиационного шума, собранного с городских улиц и в муниципальных зданиях, и представляли собой заграждения из плотно спрессованных звукопоглощающих панелей, занимавших площадь в несколько акров. Эти панели были чуть больше обычных — двадцать футов в высоту и пятнадцать в ширину. Поддерживаемые прочными деревянными подпорками, они стояли один против другого, образуя произвольный лабиринт переулков, что-то наподобие площадки для хранения рекламных щитов. Над дюнами выступали только верхушки панелей, но акустический заряд ударил Мангона с силой молота, обрушившись ревом садящихся и оглушающим свистом разбегающихся по дорожке реактивных лайнеров, беспрерывным, раскалывающим голову гулом, громадным зонтом висящим над комплексом.

Со всех сторон к ним уже летели разрозненные, сорвавшиеся с ограждений случайные звуки. Над всей зоной, подпитываемый свалками внизу, висел плотный звуковой слой, невидимый, но ощутимый и зловещий, будто огромная грозовая туча. Время от времени, особенно после периода летних отпусков, поле звукового давления раскалывалось и разряжалось, обрушивая на панели потоп кошмарного шума — не только собачий вой и кошачий визг, но и скрежет и грохот машин, экспресс-поездов, ярмарочных площадей и самолетов, какофоническую музыку бетонной цивилизации.

Звуки эти, хотя и более высокого регистра, различал только Мангон. Мадам Джоконда не слышала ничего, лишь ощущала давящую депрессию и нарастающее раздражение. Казалось, сам воздух скрежещет и скрипит. Заметив, что спутница начинает хмуриться, Мангон взял ее руку и прижал ладонью к ее же лбу. Потом поднял окно, знаком показал ей сделать то же самое и включил установленный под приборной доской соновак — очистить кабину от диссонансов.

Мадам Джоконда расслабилась во внезапно наступившей блаженной тишине. Через некоторое время, когда они проезжали мимо еще одного, установленного ближе к дороге, ограждения, она повернулась к Мангону и начала что-то говорить.

Вдруг она испуганно дернулась. Шляпа опасно накренилась. Голос пропал. Губы шевелились, но никаких звуков не было. Ее как будто парализовало. Сжав в отчаянии горло, она глубоко вдохнула и крикнула.

Услышав слабый писк, Мангон обеспокоенно повернулся и увидел, что мадам Джоконда бормочет что-то, указывая беспомощно на горло.

Секунду-другую чистильщик непонимающе таращился на нее, а потом, согнувшись над рулем, зашелся в беззвучном смехе, хлопая ладонью по колену и приборной доске. Успокоившись, он показал на соновак, наклонился и прибавил звук.

— …ууууууухх… — услышав свой стон, мадам Джоконда торопливо поправила шляпу. — Какой грязный трюк! Ты должен был предупредить!

Мангон усмехнулся. В кабину снова поползли нестройные звуки. Он опять повернул регулятор громкости и, взяв карандаш, написал:

Теперь ты знаешь, каково это!

Мадам Джоконда открыла было рот, чтобы ответить, но вовремя остановилась, икнула и нежно взяла его за руку.

Приближаясь к боковой дороге, Мангон сбросил газ. Впереди, слева, в двух сотнях ярдов, на дюне над одним из заборов стоял облезлый домишко. Они подъехали, свернули на круглую бетонную площадку внизу и сдали назад, к разгрузочной платформе с батареей выкрашенных красным гидрантов, оснащенных манометрическими коллекторами и трубами, убегающими к частоколу, целому лесу шумопоглощающих щитов. Образуя извилистые коридоры, они напоминали декорации из какого-то сюрреалистического фильма.

Спускаясь из кабины грузовика, мадам Джоконда ожидала столкнуться с такой же волной депрессии и перегрузки, как у свалки авиационных шумов, но воздух здесь был живой, ломкий, с всплесками напряжения и восторга. По пути к домику Мангон объяснил:

Звуки вечеринок — моя компания.

Двадцать или тридцать ближайших к домику щитов были предназначены для защиты от разнородных вибраций разговоров, наполнявших остальные панели. Просыпаясь по утрам, Мангон слушал смех и треп, получая такое же удовольствие от сплетен и шпилек, как если бы сам принимал участие в вечеринках.

В доме была только одна комната с большим окном, выходившим на ограждение и надежно изолированным от шума снаружи. Бегло оглядев скромное жилье и не выказав при этом большого интереса, мадам Джоконда отделалась несколькими замечаниями общего свойства и подошла к окну. Приоткрыв его, она осторожно прислушалась к потоку окруживших ее атмосферных смещений и указала на домик у дальней стороны ограждения:

— А это чей?