Фома нервно сглотнул, стиснул челюсти и кивнул.
— Делай что должно стауха.
— Всё, выметайся, Ярый. И приготовь сани. Отвезём его в мастерскую. Рядом с дубком он быстрее оправится. — Махнула рукой Пелагея.
— Может просто отвезём его в мастерскую без ампутации?
— А ты готов к тому что путник сбрендит и начнёт убивать всех направо и налево? Шанс спасти его без ампутации если и есть, то крайне мал. А вот вероятность того что он поубивает всех к чёртовой матери, фактически гарантирована.
— Нечего тут думать. Отнимай руку пока я не передумал. — Рыкнул Фома и попытался беззаботно улыбнуться, но у него это плохо вышло.
Я вышел на улицу и через минуту услышал нечеловеческий крик Фомы. Пока мы готовили сани, он орал добрых полчаса без остановки, а после резко затих. Наступила звенящая тишина в которой я слышал собственное дыхание и биение сердца. Дверь лечебницы отворилась и на порог вышла Пелагея залитая кровью с ног до головы.
— Готово. Можете забирать болезного. — Выдохнула она и покачнулась. — Думала подохнет. Кровь струёй хлестала. Пришлось живой останавливать.
Я вошел внутрь лечебницы и увидел Фому. Он лежал на лавки без сознания. Белый как мел, покрытый липким потом и без руки… Его лицо будто постарело лет на двадцать. Был здоровенный мужик, а превратился в старика который в любой момент может отдать богу душу. Пелагея вошла следом за мной и я неглядя бросил:
— Едешь с нами. Будешь присматривать за Фомой.
— Ясное дело. Без ведьмы вы же ни на что не способны. Болваны. — проворчала ведьма и застегнула плащ.
— Спасибо за трогательную заботу, того и гляди поверю что ты обычная сварливая старуха. — ответил я колкостью на колкость.
Подойдя к лавке я аккуратно поднял Фому на руки и крякнул от натуги. Пускай амбал и выглядели болезным, но веса в нём попрежнему оставалось добрых полторы сотни килограммов.
С трудом дотащил Фому до саней, уложил его в них и накрыл овчиной. Кобыла учуяв остатки гнили занервничала. Стала перебирать копытами и косила глазом, в поисках источника запах мертвечины. Пелагея забралась на передок, устроив посох между колен, и посмотрела на меня.
— Ну чего застыл? Гони давай, пока этот лоб не подох.
Вздохнув я уселся на сани и хлестнул кобылу вожжами. Сани тут же тронулись, скрипя полозьями по утоптанному снегу. Створки ворот разъехались перед нами, стражники на вышке проводили нас настороженными взглядами, и через минуту Яриловка осталась позади. Я гнал кобылу рысью, лавируя между колеями и ухабами, а сани подскакивали на кочках, от чего Фома глухо стонал от каждого удара.
Пелагея бормотала что-то неразборчивое себе под нос, а её глаза светились зеленоватым. Видать хлопочет над Фомой не давая тому помереть.
— Быстрее гони, — процедила Пелагея. — Я его долго не удержу.
Я хлестнул кобылу по спине возжами и лошадь рванула с такой прытью, что сани занесло на повороте. Деревья мелькали по сторонам тёмными столбами, ветви хлестали по лицу, а морозный воздух обжигал горло при каждом вдохе.
— Ярый… — голос Фомы был слабым и едва слышным. — Если я… того… ты присмотри за моими. За Марфой и детьми.
— Заткнись и лежи, — отрезал я. — Подыхать он собрался, идиот чёртов. А с кем я буду по утрам драться?
Фома с трудом выдавил из себя улыбку и снова обмяк потеряв сознание.
Лес стал гуще, дорога сузилась и превратилась в тропу, петляющую между вековыми соснами. Кобыла перешла на шаг, тяжело дыша и роняя клочья пены с морды.
А потом я почувствовал дубок, его тёплую пульсацию живы, идущую из-под земли. От корневой сети, связывающей священную рощу с маленьким узлом у входа в мастерскую. Пульсация усиливалась с каждым шагом, и когда из-за деревьев показался частокол мастерской, тепло от живы уже разливалось по всему телу, согревая промёрзшие мышцы.
Караульный на вышке узнал меня и отворил ворота. Я загнал сани во двор, спрыгнул на землю и выволок из саней Фому, тут же потащив его в мастерскую.
Уложил Фому на морозе, прямо под стволом дубка, прислонив спиной к коре. Громила застонал и открыл мутные лихорадочные глаза, а по лбу его ручьями тёк пот.
— Горит… Всё горит…— просипел Фома, а его глаза закатились.
Пелагея подошла к дубку и положила ладонь на ствол. Закрыла глаза и простояла так секунд десять, после чего открыла их и кивнула.
— Ну всё, дубок должен подлатать этого детину.
— Надо его овчиной укрыть чтобы не околел. — Сказал я и направился к саням.
— Не вздумай! Ты не слышал что он сказал? Фоме сейчас так жарко, что если укроешь его, то и правда выгорит к чёртовой матери. На морозе ему самое оно. В мастерскую занесём как стемнеет. А пока пущай тут лежит, в себя приходит.
Я настороженно посмотрел на Пелагею, так как её способ исцелять людей вызывал опасения. Впрочем, поблизости нет ни одного хирурга, поэтому приходится доверять таким вот целителям самоучкам, которые клятву гиппопотаму точно не давали.
Я сел на землю рядом с Фомой и привалился спиной к стволу дубка с другой стороны. Тепло от коры проникло через тулуп и разлилось по позвоночнику, заполняя узлы живой и отгоняя усталость. Вот только усталость тела ушла, а тревога осталась. Она сидела где-то под рёбрами и грызла изнутри, не давая расслабиться.
Фома дышал тяжело, по его телу прокатывалась крупная дрожь, а повязка на культе пропиталась кровью. Я закрыл глаза и мысленно потянулся к дубку. Энергетический силуэт деревца вспыхнул перед внутренним зрением. Сквозь корневую сеть я чувствовал далёкий отклик материнских дубов священной рощи. Роща питала дубок и дубок питал всё живое вокруг, в том числе и Фому.
Там, где кора дубка касалась спины Фомы, потоки живы устремлялись в тело громилы, просачиваясь через кожу и мышцы. Занятно, но я видел что именно делает жива. Как она течёт по каналам очищая их. Как обволакивает мышцы и внутренние органы стабилизируя их работу. Уверен если очень постараюсь, то я смогу повторить то же самое что делает дубок. Правда в критической ситуации лучше довериться роще, у неё выйдет явно лучше. Я же могу потренироваться не на столь плачевных больных.
Мороз крепчал с каждой минутой. Борода Фомы покрылась инеем, а дыхание его успокоилось. Начало темнеть. Мы перенесли амбала в землянку, где заранее истопили печь. Батраки неторопливо побрели обратно в Яриловку, а мы с Пелагеей расположились на лавках и постарались уснуть. Правда ничего не вышло.
Фома бредил, бормотал что-то бессвязное, звал Марфу, ругался на кого-то и пару раз замахнулся уцелевшей рукой, попав кулаком в стену землянки. Пелагея подошла к Фоме, размотала повязку, долго разглядывала рультю, щупая кожу вокруг раны и удовлетворённо кивнула.
— Жить будет.
Фома открыл глаза, и мутная поволока в них начала рассеиваться.
— Я всё ещё жив? — прохрипел Фома увидел культю и снова отключился.
Пелагея фыркнула и привалилась к стене землянки, бросив через плечо:
— Ага, жив. По крайней мере ещё не подох. Посмотрим дотянешь ли до утра. — Она посмотрела на меня и добавила. — Ярый, дуй обратно в Яриловку, Злата поди испереживалась, а за этим я присмотрю.
— А если он помрёт и обратится нежитью? Справишься с ним сама? — Спросил я переживая за старуху.
— Если подыхать начнёт, я сама его прибью. Не успеет обратиться. — Равнодушно ответила она и громко засопела.
Я поднялся с лавки и побрёл к перевези где скучала моя лошадка. Ну хорошо, не моя лошадка. Лошадь Григория. Но мы с ним почти родственники, пусть и не кровные. Так что чисто технически лошадь и моя тоже. Да, вот такой вот странный коммунизм в средних веках.
Кобыла отдохнула за ночь, напилась из колодца и выглядела бодрее чем я. Я забрался на передок, хлестнул вожжами и погнал обратно в Яриловку.
Всю обратную дорогу я думал о волхве Чернобога, который методично обкладывает мою деревню ловушками. О мертвецах, которые могут подняться из промёрзшей земли в любой момент. О Фоме потерявшем руку. О Злате ждущей меня дома. О двух сотнях человек доверивших мне свои жизни. Все они верят в меня. А вот я не уверен что смогу их защитить.
