Роджер счел это жутко несправедливым, но на следующий день, когда мистер Уилсон вызвал его к доске, он был готов. С чуть нервозным, но совершенно серьезным видом он взял в руки пару тетрадных листков и начал читать: «”Монитор” заметил “Мерримака” первым и выстрелил: бах, бах, бах, бах, бах, бах, бах…» – и так далее. На середине сочинения «Мерримак» открыл ответный огонь: – «бах, бах, бах…» До конца Роджер так и не дочитал. Мистер Уилсон был в ярости. Ученики катались по полу от хохота.
Мы продолжали смеяться, пока Уилсон тащил Роджера по коридору в кабинет директора, где ему прочитали лекцию и велели написать о знаменитом бое серьезное сочинение длиной в тысячу слов и выступить с ним перед классом на следующий день. На этот раз он сделал все, как было велено, но, хотя мы пытались не смеяться, периодически хохотки вырывались наружу.
Эти события случились взаправду, но они – не просто теплые воспоминания. Это окна в мою дружбу с Роджером и краткие зарисовки ранних этапов развития его характера.
Мы знали, что месть «лучше подавать холодной», однако следовали более высокому кодексу чести, поэтому так и не воплотили в жизнь те планы, что могли навлечь на нас настоящие неприятности. Мы никогда бы не сделали ничего незаконного, аморального или неэтичного. К тому же планирование – самая веселая часть подобных авантюр.
Первый анекдот демонстрирует два важных аспекта наших отношений. Во-первых, мы постоянно обменивались идеями, а во‐вторых, постоянно приятельски соревновались; мы были из тех друзей, которые вечно бросают друг другу перчатку». Мы сравнивали, кто принесет больше новой информации для обсуждений; состязались, кто первым достигнет земли, забравшись на скалу Морроу в Калифорнии и сбежав по склону, лучше себя покажет в тестах на интеллект или уровень подготовки, завоюет следующую награду. По мере взросления эти «соревнования» способствовали нашему личностному росту.
Мы всегда показывали примерно равные результаты, но независимо от того, чем конкретно заканчивалось то или иное состязание, наши отношения основывались исключительно на взаимном восхищении, а не на зависти. Верность и уважение тоже всегда были их частью.
Роджер был моим самым дорогим и самым давним другом. Ко дню его смерти, 14 июня 1995 года, я знал его дольше, чем кого бы то ни было на свете, за исключением моей мамы. Мы буквально могли заканчивать мысли друг друга.
Наша дружба началась более чем за полвека до этого в школе Ноубл города Юклид в штате Огайо. Хотя ходят устойчивые слухи, что мы сидели за одной партой в первом классе, на самом деле это не так. В первый год обучения я знал его по игровой площадке, но учились мы в разных классах. Он казался мне «странным ребенком». А вот во втором классе мы и вправду сидели за одной партой, потому что шла война, и ни один город не тратил деньги на школы. И когда я пришел во второй класс к миссис Фарбер, то очутился по соседству с тем самым «странным» мальчишкой по имени Роджер Желязны. Эта парта, как оказалось, была идеальной метафорой.
Наше знакомство не сразу сделалось близким. Он был закрытым и застенчивым. Но когда наша учительница узнала, что в чтении мы опережаем весь остальной класс, она отправила нас в библиотеку, чтобы мы читали что захотим. Я интересовался мифами, легендами и сказками. А библиотека школы Ноубл была сокровищницей – собственно говоря, все школьные библиотеки Юклида были для своего времени превосходными. Но казалось, что всякий раз, когда я отправлялся на поиски конкретной книги, ее уже успевал увести этот Желязны. То же самое касалось и обычных детских книг – «Доктора Дулиттла», «Алисы в Стране чудес» и «20 000 лье под водой». В конце концов мы с Роджером начали соревноваться в том, кто больше прочитает. Наши похвальбы друг перед другом переходили в обсуждения не только книг, но и других вопросов, забот и интересов.
А потом как-то раз – это было в четвертом или пятом классе – когда я уже направлялся домой, Роджер вручил мне пару сложенных тетрадных листочков и попросил прочесть. Я кивнул, сказал что-то в духе «ладно» и засунул их в карман – я был любителем прогулок, и мне предстояло исследовать множество миров: два таинственных леса, несколько прудов и ручьев, полных рыбы и головастиков, и пару полей, кишащих мышами, любопытными жуками и ужами. Я вспомнил о «записке» Роджера лишь когда закончил с уроками. Тогда я достал ее из кармана куртки и начал читать.
Это было длинное рифмованное стихотворение, озаглавленное «Монстр Йоук», и в нем я изображался огромным, волосатым, вонючим чудищем, которое скакало по деревьям, как обезьяна, любило плескаться в воде, но никогда по-настоящему не мылось, и ело маленьких мохнатых зверюшек, мерзких жуков и сбитых машинами животных.
Я очень разозлился. И после первой же строфы решил, что завтра на переменке побью Роджера. Я рос в бедном районе и часто дрался – так мы разрешали споры. Мы знали, кого можем побороть, а от кого стоит держаться подальше. Наркотиков и оружия у нас не было. Но мы были суровыми ребятами – мы пили, курили и иногда занимались сексом. А потом случилось кое-что странное. Хоть я и был зол, Роджер мне нравился, поэтому я подобрал листки и продолжил чтение. И вскоре, сам того не желая, начал смеяться. Стих был по-настоящему забавным.
Поэтому я успокоился и через несколько дней принес в школу достойный ответ – «Монстра Желязны». Мое стихотворение тоже было забавным, но куда более злым и противным. Так родилась парочка персонажей, поселившихся в «Рассказах из Архива», – и крепкая дружба, продлившаяся больше половины века.
Когда мы начали писать, у нас быстро появились правила, привычки и порядки. В рассказах могло происходить все, что не нарушало продуманную основополагающую мифологию; персонажи сделались симпатичными, дружелюбными и не такими страшными, а истории должны были содержать мягкий юмор.
«Рассказы из Архива», которые мы писали поочередно, повествовали о приключениях и злоключениях Ёка и Жляза, двух почти бессмертных монстроподобных созданий, принадлежащих к малоизвестному земному виду и обитавших в катакомбах ниже Парижа, но выше Ада, возле города под названием Люцетания.
По мере развития персонажей развивалась и мифология Люцетании. Ёк и Жляз отличались неутолимым аппетитом. Они много ели и необычайно долго спали. Они были крайне умны, восхитительно изобретательны и невероятно любопытны. У них было отличное чувство юмора.
Моны (сокращение от слова «монстр» и одновременно искажение слова «man», «чувак» или «человек») не любили работать, если дело не касалось их интересов и хобби. Но поскольку они были крайне сообразительными (или во всяком случае казались такими), правитель Люцетании (През) с помощью шантажа и несоразмерных вознаграждений постоянно убеждал их отправляться на задания, за которые не брались другие его агенты. Государству вечно угрожали силы Преисподней и ее многочисленных союзников. Задания почти всегда касались также спасения людей и иных существ на поверхности. Спасение людей было невольным следствием спасения Люцетании, поскольку моны, как правило, находили их невежественными и скучными и потому игнорировали. В более поздних историях, написанных в более поздние годы, угрозы безопасности Люцетании сделались более сложными и иногда исходили от инопланетян.
Ёк и Жляз были ленивы, часто пьяны (поскольку в огромных количествах поглощали местный напиток под названием «зипена») и чрезмерно похотливы. С точки зрения законов Люцетании они были довольно подозрительны, но ввиду их полезности для Преза их сомнительные деяния игнорировались или прощались. Раз за разом они, казалось бы, чудом спасали город, но в процессе становились причиной сильных разрушений. Это был их фатальный изъян. И тем не менее они были лучшими агентами Люцетании. Они никогда не терпели неудач – не потому, что на самом деле были самыми сообразительными или самыми талантливыми, но потому, что вдобавок к находчивости и уму обладали немалой везучестью, которую называли «колоссией» (от слова «колосс»).
