Маша подолгу сидела на работе, разговаривать с кем то, делиться ей было лень. Попробовав несколько раз, она видела, что быстро надоедает подругам однообразием своих проблем. Они предлагали ей всяческие решения, а ей решения то собственно не требовалось. Ей требовалось страдать. Ей было даже лень дойти до суда, чтобы подать аппеляцию. Несколько раз она приезжала к Алеше, как и постановил суд. Но убеждаясь в очередной раз, что Алеша мало поменялся и сыт и обут, и по-прежнему нежно обнимает ее за шею, она теряла интерес и к нему тоже. В перерывах между тяжелым сном и работой, она садилась и перебирала свои фотографии. Сначала она рыдала, рыдала над каждой. И в один вечер могла дойти лишь до третьей или четвертой
Затем, когда они перестали действовать и вызывать в ней сильное облегчающее душу отчаяние, она доставала новые, потом, когда и те утрачивали магическую силу она достала те, что считала раньше неполучившимися, там, где сначала Гриша казался ей некрасивым. Теперь они были ей даже дороже — там были видны его морщинки и несовершенство тела, она находила все новые детали в нем и открывала заново — и любила все сильней. Живой же Гриша перестал для нее существовать — он стал чужим, лишним, отвратительным, странным, почти мифологическим персонажем, которого невозможно ни увидеть, ни дотронутся, да и думать о нем — не надо.
В конце лета у Маши завелся ухажер — у нее была масса прекрасных качеств. Он не был банальным, хорошо шутил, был хорош собой, умел одеваться, у него было множество интересных приятелей — Маша искренне старалась его хоть чуточку полюбить и даже, как ей казалось, в этом приуспела. Она слегка расстраивалась, если он не звонил, звук мобильника перестал вызывать в ней омерзение, она стала лучше спать, лучше одеваться, все оборвалось при попытке поцеловаться — странные монотонные движения его языка удивляли, странный привкус во рту напоминал привкус зубного кабинета. После долгого, как товарняк, беспощадного поцелуя, Машу вырвало. Она даже не пыталась объяснить это ошарашенному поклоннику. Она просто тихо села и попросила его уйти. Ухажер, конечно, ушел и, Маше было ужасно стыдно и она рыдала в отчаянии и не могла определить причину того, почему ее боль стала опять такой сильной. Потом она поняла, Гриша отравил ее изнутри, теперь ее плоть отторгала все, что не являлось им. Она поняла, что нуждается в нем, что не может жить без него. Вернее она-то может, и может быть даже весело, а тело нет. Тело ее отторгало жизнь, как таковую. Сначала она немного поправилась, потом лицо ее постепенно начало терять изящество и остроту черт, потом она стала чувстововать утреннюю скованность в суставах, затем обреченно повисла грудь, попа перестала быть такой упругой. Пока это было заметно лишь при тщательном осмотре, тем не менее и мужчины, которые раньше аттаковали ее целыми сворами, теперь лишь иногда проявляли к ней вялый в основном пошлый интерес. Она решила как то оживить тело, может это оживит и душу? Она купила карточку в фитнесс-клуб и на первом занятии действительно ощутила некоторый прилив эндорфинов, но затем занятия начали приносить ей лишь дополнительную усталость, нездоровый аппетит и запах пота.
Единственное, чего она теперь боялась — это встретить его на улице. Она уже не так хороша, она уже не так хороша, она уже не так хороша для него. На что ему смотреть? Его призрак теперь мерещился ей на улице, и она разве что не кидалась прятаться за деревья, чтобы призрак ее не увидел. Но выглядывая из-за ветки и убеждаясь, что это совсем другой, чужой, чуждый ей, некрасивый незнакомый человек, она разочаровывалась. Она тогда в отчаянии говорила себе, что время ее вышло, время прекрасных совпадений для нее — вышло. Вечером она стала молится, чтобы бог убил ее или принес ей облегчение. Но бог, видимо, решил убивать ее потихонечку, не спеша, а про облегчение и вовсе забыл. Подруга, которая всерьез заинтересовалась ее состоянием сказала, что у Маши обычная депрессия. Пыталась убедить ее сходить к врачу, начать принимать антидепрессанты и не убивать себя из-за какой то еруды. Маша удивилась слову «ерунда». Она поняла, что люди с трудом понимают, о чем она вообще им рассказывает и решила больше ни с кем не делиться. Никогда. Теперь на людях она старалась, как могла быть веселой, довольной, чтобы все оставили ее наконец в покое.
Жаркое лето подошло к концу. На даче пошли дожди и хотя еще не было холодно, Варя начала ныть, что ей скучно и она хочет домой. Гриша задумался, он рассчитывал и сентябрь провести один, забрав только Матвея, которого нужно было отправлять в школу. Но делать было нечего. Гриша приехал и долго загружал машину, то так, то этак микшируя детей, жену и многочисленный домашний скарб, чтобы все это отправилось восвояси.
Варя надела городское и стало видно, какая она стала полненькая. Ее чистое лицо теперь кроме преданности и любви выражало еще чувство глубокой благодарности. И Грише становилось не по себе, когда она встречалась с ним взглядом. Он старался весело говорить с ней обо всем, но не допускал слишком тесного контакта. Все дни напролет были поглощены разнообразными заботами о детях, Варя рано ложилась, вместе с Глашей. И Грише долгое время удавалось уклоняться от разговора с Варей наедине. И вдруг у Матвея сделалась ветрянка. Детей сдали бабушке. И вот наступил вечер. Глаша быстро и спокойно заснула. А Варя не успела ускользнуть. Ей и самой не очень-то хотелось откровенности. Они остались одни в большой гулкой квартире, которая потихоньку начала промерзать от отсутвия тепла. Было тихо, только слышно, как во дворе мусорная машина неловко жонглирует баками. Гриша пришел на кухню. Варя стояла к нему спиной, она еще некоторое время гремела посудой подстать мусоровозке, а потом опустила руки и голову. Страх разлился по затылку Гриши. Он не чувствовал никакого стыда или раскаяния, он страшился неизвестности. «Хочешь чаю?» — спросила Варя и лицо ее было просительно заискивающим. «Давай, попьем» — бодро сказал Гриша. Вот они пили чай, сначала нарушать тишину голосом было страшно, потом привыкли и разговаривали о чем-то незначительном, опять о детях, о работе. Каждый раз, когда Варя замолкала, Гриша начинал глупо улыбаться, чтобы прервать паузу. Варя тоже глупо улыбалась.
«А что?» — сам себе говорил, уходя спать, Гриша. «Все нормально, живем с женой, очень хорошо. И очень хорошо.» В кровати Гриша не мог понять, что не так. Да, он не любил Варю. И что? Судя по всему, он и до этого ее не любил. Теперь она это знала? Ну и что? Она наверняка и до этого догадывалась. Он попытался поцеловать ее, чтобы переубедить себя делом. Варя ответила страстно и трепеща. Теперь нужно было продолжать. «Ладно» — подумал Гриша и со скрываемой о самого себя неохотой довел дело до победного конца. Но после этого вынужденного акта, он почувствовал тепло Вари, которая опять стала мягкой и благодарной. Она перестала бояться его и это передалось. Они вместе уснули спокойно и умиротворенно.
Маше проснулась от того, что кто-то неистово бил в дверь. Когда она очнулась в своей кровати, перед глазами все прыгало. Мелькали какие-то невнятные символы, которые горели огненными змеями, на всем, на стенах, на комоде, на модных римских шторах. Это был кошмар, но Маша непривычная к невротическим проявлениям все еще думала, что кто-то действительно ломится к ней в квартиру. Она схватила со стола тяжелую лампу и слабо соображая, пошла, волоча за собой тапочки, к дверному глазку. Никого не было. В ухе ужасно звенело, так что Маша для начала пошла проверить посудомойку. Посудомойка стояла смирно, звук в ухе сделался заметно тише, но не пропал совсем. Маша оглядывалась, бессмысленно вертя головой. Постепенно она поняла. Это был сон. И звука нет никакого. Все — в ней, все, что происходит с ней теперь, происходит исключительно в границах ее мозга. Дрожащими пальцами она достала пачку сигарет и жадно курила одну за другой, не докуривая и сплющивая окурки. Это доставляло ей радость — видеть эти невинные трупики сигарет. От курения сердце стало биться еще сильнее. От страха и ненависти к себе, к миру Маша вдруг плюнула, плюнула прямо на пол. Потом успокоилась, устыдилась сама себя и вытерла слюну рукавом халата. Ее тошнило. Да что же это такое? — думала она. Он же сволочь, сволочь! Ему же ничего не делается там. Трахает свою жену белобрысую. И ничего ему не делается. Она схватила телефон. Она захотела закричать ему в трубку, так громко и противно, как хватит голоса. А-а-а-а-а — а-а-а-! Орать, пока настроение не испортиться у него и его белобрысой коровы! Она посмотрела на телефон, потом в зеркало, на свое все еще величественное лицо. Нет. Она не позвонит ему. Лучше сдохнуть, лучше сдохнуть. Но не терпеть фиаско. Она не будет ныть что-то невнятное в трубку, она не будет хвататься за штаны. Маша выпрямилась и зашагала по квартире картинно гордо. Она не будет! Не будет. Через минуту она устала от собственной бравады. Она подошла к шкафу, долго рылась в его недрах, извлекла пакет, который запретила себе доставать, вынула оттуда его майку. Она все еще хранила его запах. Маша зарылась в нее лицом, вытерла слезы. Сжав ее в комок, она улеглась на пол, так, как будто опять спала с ним. Как бы сделать так, чтобы он узнал, как ей плохо, плохо, плохо без него. Почему же он ничего не чувствует? Что там у него вместо чувств, что? Она умирает, умирает. А он курит, спит, ест куриный суп, храпит, в конце концов. Почему? Я не прошу себя любить, я прошу помощи, я прошу помощи, я прошу помощи. Маша причмокнула, как ребенок и заснула.
