«Ну, не дурачьтесь, ребята, – увещевал Лев. – Я знаю, среди вас есть студенты-руссисты. Ты, Ваджраяна, например, прекрасно знаешь, что „куй“ – это императив от глагола „ковать“, а „хуй“ – это просто императив, верно? К тому же до Куйбышева этот город все-таки четыре века был Самарой».

Ему удалось утихомирить бхагаватов, и группа направилась к монументальному памятнику в центре площади. Знатная металлоработа, бронзовое литье. Скульптура состояла из семи человеческих фигур и одной лошади. Верхом сидел человек с шашкой, за ним матрос тащил пулемет, боевая женщина сжимала винтовку, казак обнажал клинок, пролетарий готовил гранату, сельский мужик тоже чем-то грозил… Был также там и неопознанный по сословию человек, который нес в себе вражью пулю и готовился упасть. Все лица этой скульптуры были исполнены неукротимой ненависти.

«Que est que се? – почему-то по-французски спросил Свами. – Common explique-vous cette assamblage?»[1]

Лев приободрился. Ему хотелось отвлечь внимание от почему-то неблагозвучного слова «Куйбышев». «А этот монумент, братцы, как раз посвящен тому человеку, чье имя носит наша ладья, легендарному полководцу здешней гражданской войны, Василию Чапаеву. Да-да, вообразите, тот самый Чапаев, каково!»

Он ждал веселого оживления, однако в ответ кришнаиты застыли как вкопанные. Замолчали бубны и барабаны. Возникла немая сцена, или даже своего рода альтернативная скульптурная группа, где в противовес устрашающей манизеровской бронзе основные роли играли складки оранжевых одежд и выбритые до бильярдной матовости башки посвященных. Взоры всей группы были обращены к Шрила Прабхавишну Свами, а тот являл собой в эту минуту воплощенную трагедию. Руки его были воздеты к закату, одно колено преклонено, другое выпирало вперед, словно узник, пытающийся в бессильном отчаянии покачнуть стены замка. Мощное и длинное тело Свами, казалось, потеряло свою внутреннюю колонну, приобретя взамен качающийся маятник. Очи его то вспыхивали отражениями вселенского огневорота, то погружались во мрак черных дыр. Глас его глухо речитативил что-то из шестой пураны.

Так продолжалось почти четверть часа. Лев Обнаг весь взмок от дурных предчувствий.

«В чем дело, Дерек? – шептал он под локоть вождю. – Смотри, аборигены собираются. Как бы нам не оскандалиться при публике. Давай сваливать!»

Прабхавишну наконец встряхнулся, ладонями стер с лица свое чудовищное отчуждение и вперил просветлевший взор в бронзовое лицо усатого кавалериста.

«Я узнал тебя, Чапаев! – возгласил он, и вся его паства, не исключая и Обнага, замерла в ожидании потрясающих откровений. – Я предчувствовал твое появление! Тебе удалось обмануть меня, представ в виде Корабля Мира, но теперь ты открыл свою подлинную суть, Чапаев, в этой восьмифигурной группе, полной ненависти и жажды крови. О, братья, мы видим воплощение демона Вритри, демона Мадху и демона Мура! Ты разоблачен, Чапаев! Мы принимаем твой вызов, Чапаев! И сейчас, на закате, в Самаре, сбросившей шкуру Куйбышева, мы клянемся, что уйдем от тебя еще до рассвета! Хари-Кришна! Хари-Рама!»

Разом забили все гонги и зазвенели все бубны. Все двадцать восемь демоноборческих бхагаватов затряслись в танце, славящем Покровителя Всего Сущего. К ним присоединилась местная группа единомышленников в фурацилиновых тогах и жилетах техники безопасности, в основном бывшие ученики ПТУ им. Фурманова. Они-то простодушно предполагали, что весь этот экстаз вызван восторгом перед шедевром революционного искусства. Толпа направилась обратно к пристани.

До наступления темноты бхагаваты предавались на палубе медитации, а потом поели гречневой каши с бразильским орехом и разошлись по каютам. Лев Обнаг попытался было уединиться с Ваджраяной, но оказалось, что она этой ночью призвана играть роль ложа во время бдения великого Свами. В одиночестве Лев принял у себя в каюте стакан «Абсолюта» и нервно, почти не разжевывая, уничтожил полбатона финского сервелата. Слава тебе, изобильная Скандинавия, мелькнуло в его мгновенно опьяневшей башке, но он тут же отогнал эту мысль как неуместную. Обстановка на «Чапае» ему крайне не нравилась. Добрались из Сиднея до Самары, и вот на тебе: вместо всенощной трясучки накануне Великого Омовения разошлись по каютам и бормочут там свои головоломные пураны. Уж не задумали ли фейерверка в стиле Дэвида кореша? Случись такое, сгорит заодно с пароходом и весь «Дух-Бродяжий», то есть и Льва Обнага прожиточный минимум. Может, милицию предупредить, ОМОН где-нибудь припрятать? Однако тогда ведь получится настоящее стукачество, а ведь переводчики в нашей стране никогда стукачеством не занимались. Получится своего рода предательство невинных душ, а ведь вместе со всеми приобщался как-никак к гибким таинствам Сесили Комбри. А не поискать ли того чувака из «Интерзнания», с серьгой в ухе? Есть в нем что-то свое, кмовское. Может, что подскажет?

В годы издыхания коммунизма юный Лев Обнаг приобщился к органам комсомола и хорошо узнал тогдашнюю породу деятелей, бойких пареньков с многозначительным полуприщуром, с кривенькой улыбочкой, которые все как бы находились в невысказанном заговоре против отцов Партии.

Коммерческий Союз Молодежи, одним словом. Этот малый, шеф самарского «Интерзнания», как его звать, Сигизмундом, что ли, он точно из тех, из кмовских, с ним надо поговорить о кришнаитах.

Быстро подпоясав пузо адидасовским ремнем и натянув на всклокоченные космы лакостовскую кепку, Лев Обнаг перебежал трап и замелькал в темноте по набережной рибоковскими туфлями с катафотными пятками. Еще днем он заметил опытным взглядом место, где могли располагаться гнездовья молодежных неформалов. Это был приволжский парк, и в нем под могучими кронами досовковых деревьев располагались яркие павильоны с зазывными объявлениями; мелькнул там, кажется, и щит «Интерзнания».

В парке Обнаг немедленно заблудился. Откуда-то доносился рокот комсомольских гитар, но Лев никак не мог найти направление. Везде, во мраке, напоенном смесью пионов и креозота, вроде бы совокуплялись, во всяком случае, ничем иным нельзя было объяснить несущиеся из кущ звуки; все-таки не джунгли же. Несколько раз он оступался, оскальзывался и потом, чертыхаясь, выбирался, то из липкого фонтана, то из захезанного грота. Кто-то иной раз интересовался, какого х… ищет человече. Сигаретки освещали не очень-то приветливые очертания подбородков и надбровных дуг; все-таки было похоже на джунгли. «Интерзнание» местный народ называл «Истерзанием».

«Эй, кто тут „Истерзанием“ интересуется?» – вдруг возопила из освещенного проема двери бабища в белом халате. Обеими руками она отряхивала грудь и живот, как будто только что остригла взвод солдат. Лев рванул, едва не сбил бабу с ног, удержал мокрыми лапами. Лапы и впрямь оказались в остриженных волосах. В парикмахерском зале общества «Интерзнание» окатывали почти под ноль, с оставлением одних лишь тонких оселедцев, целую толпу вчерашних длинноволосых пэтэушников.

Рванул дальше сквозь волосяное облако и вскоре попал в обширный кабинет, где как раз и командовал Сигизмунд. Обстановка была сродни штурму Днепрогэса или что там было, как его там. Комса, испещренная американскими надписями, вбегала и выбегала.

«Знакомься со всеми, Лев! – крикнул занятый Сигизмунд. – Готовим акцию „Пир духа“!»

«Пердуха?» – ошарашенно переспросил Обнаг.

«Ладно, ладно, эта хохма уже завяла!» – хохотнул Сигизмунд.

На стульях сидели участники «акции», из которых иные были известны по расклейкам в городе, в частности юноша Авессалом и Тома Дэви-Хлеб-Благовест-София. Были также православный священник и ксендз. К Обнагу подошел знакомиться полковник ВСР с роскошью советских орденов на ватной груди. Косматая папаха и пара музейных крестов говорили о том, что он еще как бы и атаман казаков.

«Много о вас слышал, – сказал он Льву. – Я из Гуманитарной Академии вооруженных сил».

«Звучит как вегетарианский клуб людоедов», – раздраженно буркнул Обнаг. Полковник расхохотался.