— Завод! Нужен ей твой вонючий завод! — фыркнул Яшка Макарьев. — Над ней не каплет — и прекрасно. Надоест гулять — народный артист устроит дочку в вуз.
Ребята переглянулись: надо же этому трепачу всюду совать свой носище! Опять началась перепалка.
— Стервец ты, Яшка! — возмутился Борис. — Язык тебе нужно оторвать. Собираешься поступать на завод, а как о нем говоришь?
— Хорохорится — болтает, а не примут — зарыдает, — неожиданно для себя в рифму сказал Ваня.
— Зарыдаю, жди! Молиться на ваш завод буду, как же! Я поглядел, Борис, на твои синяки и шишки, мне расхотелось идти завтра на завод. Не пойдем, Аркадий? Чего доброго, оставишь там буйную головушку или какую-нибудь другую важную часть тела!
— Не сбивай Ару, Яшка! Не сбивай! — закричала Марина. — Не слушай его, Арочка. Завтра поедем с утра, ладно?
— Конечно, поедем, — согласился Аркадий. — Я же тебе дал слово, Марочка.
Аркадий произнес свое заверение так важно, будто оно спасало Марину по крайней мере от смертельных опасностей. Ребята долго хохотали и подшучивали над рыцарем.
4
Да, Пряхин был прав: цех метилового эфира салициловой кислоты не напоминал курорта. Вы с Ваней поухмылялись, припомнив картинки из немецкого учебника, которые вам показывали на химкурсах: «Вот он какой, химический завод! Не завод, а чистенькая лаборатория: человек в халатике сидит и ведет записи, между тем в аппаратах все само собой происходит согласно формулам».
Цех кажется небольшим, даже тесным, потому что весь заставлен диковинного вида аппаратами. Вежливый начальник цеха Дерягин водит вас от аппарата к аппарату и рассказывает что к чему (его выражение), изредка оговариваясь: «Дело немудреное, Полкан справится, особенно при среднем образовании». Голос у него ленивый и равнодушный, и он не выговаривает ни «л», ни «р».
Потом Дерягин приказывает вам несколько дней выходить «для науки» в смену Дрожжина, опытного аппаратчика, потрудившегося в цехе не один год. Большой и сильный Дрожжин принимает вас, словно родственников, и приветливо улыбается во все свое просторное рябоватое лицо. «Смотрите, я начинаю загрузку реакционного аппарата. Делайте за мной», — говорит он вам. Вы делаете за ним, он нахваливает вас за старание и оговаривается с явным уважением: «Процесс и реакции вы понимаете глубже меня, поскольку имеете образование, а у меня его неполных два класса сельской школы».
Через неделю ты и Ваня — два шестнадцатилетних паренька (хотя по вашим справкам, кажется, старше?) — наравне со старым Дрожжиным распоряжаетесь всей химией в пределах цеха. Он-то, верно, управляется один с цехом, а вы пока вдвоем. Но у него же стаж… Кстати, о слове «старый» применительно к Дрожжину. Таково уж свойство вашего собственного незначительного возраста, что он, Дрожжин, да и Пряхин, и Дронов, и особенно седой Нусбаумер кажутся вам старыми.
Итак, вы с Ваней распоряжаетесь… В двух аппаратах — в двух гигантских медных шарах на длинных металлических, похожих на паучьи, ногах — происходит главное: реакция получения метилового эфира. Широченные деревянные чаны, внутри выложенные свинцом, предназначены для отмывки водой готового эфира от серной кислоты. В плоском медном аппарате, схожем по форме с чечевицей несуразно гигантского размера, — черный, как нефть, метиловый эфир перегоняется и становится прозрачным и чистым, точь-в-точь как хорошее подсолнечное масло.
Да, процесс в цехе не особенно сложный, вполне в рамках вашего среднего образования и знаний химии. Собственно, не стоит категорически отвергать сходства с картинкой из учебника; картинка есть картинка, а цех есть цех с его реальностями вроде реальной грязи, реальных запахов, реальных тяжестей и реальных опасностей. И совсем не получается идиллического посиживания.
Реакционные аппараты загружаются вручную, вы научились у Дрожжина делать это так. Вытягиваете из плетеной корзинки здоровенную стеклянную бутыль с чистым метиловым спиртом, осторожно поднимаетесь с ней по ступенькам стремянки, наставляете горло на отверстый зев аппарата и, держа тяжесть на весу, ждете, пока спирт весь не пробулькает в медное брюхо бутыль за бутылью, десять штук.
Ох, и боитесь вы, ребята, этих бутылей! Стекло их кажется слишком хрупким. Оно и в действительности хрупкое, вам воочию привелось убедиться в этом. Вы оба работали в ночную смену, и Дрожжин, добровольно поддежуривая, помогал вам. «Начинайте загрузку, не медлите», — сказал Дрожжин. Ваня вытянул из плетенки спиртовую бутыль, стал подниматься с ней по стремянке и неожиданно оступился. Бутыль скользнула в руках и, наверное, упала бы, если б стоявший близко Дрожжин не подскочил и не подхватил ее. И зря подхватил, лучше бы она пропала!
Дрожжин, видимо, крепковато прижал к себе голую бутыль, она дзенькнула и — так тонко можно сделать только бритвой! — острым углом стекла срезала бедняге часть мякоти с ладони.
И наревелся же наш Ваня! Хорошо хоть в ночной смене, никто не видел. «Я виноват во всем, я виноват», — всхлипывал он. Дрожжин не знал, куда ему кинуться сначала: слезы Вани останавливать или собственную кровь, хлеставшую из раны.
Вспомните… Дрожжин бюллетенил, но каждый день приходил в цех и долгие часы проводил с вами, стараясь здоровой рукой подсобить в работе. И не только рукой — советом, шуткой, разными историями, которых скопилось за жизнь немало. Вам было стыдно перед Дрожжиным: из-за вас он повредил руку, из-за вас приходил в цех больной.
Ваня пытался ему внушить: «Сергей Кузьмич, не надо, мы сумеем сами».
Дрожжин смутился: «Знаете, братцы, мне дома не сидится, я ведь одинокий. Да и лодырничать непривычно, первый раз на бюллетене. Хотите знать, я и болел-то всего один раз: тифом в гражданку. Вы ахнете, если вам рассказать. Дронова-то знаете, Григория? Так я с ним в тифу познакомился. Интересно, а?»
Еще бы не интересно! Но Дрожжин сам обрывает свою историю, он понимает: вам не до историй, вам нельзя оторваться от производственного процесса.
Спирт загрузили, за ним идет в загрузку дымящаяся серная кислота. Она подвозится к цеху тоже в высоких бутылях, защищенных плетенками. Черт бы побрал и бутыли с серной кислотой! Они весят во много раз больше спиртовых, поскольку удельный вес кислоты почти втрое тяжелее спирта. Дерягин не забыл предупредить: «Если кис’ота капнет на те’о бе’ое, считайте, обеспечена ды’ка». И лохматый Выкин, виновато несущий на себе ответственность за технику безопасности, без конца приходит к вам, молодым и новеньким, и наставляет: этого бойтесь и этого опасайтесь. У нас, говорит, случай был: зазевался человек и свалился в большой чан с серной кислотой. И пропал человек, буквально пропал, растворился без остатка, нашлись потом одни резиновые рукавицы, благо они в серной кислоте не растворяются. Вы уж, ребята, осторожнее.
Выкина послушаешь — и сразу сдавайся, иди в отдел кадров. Тяжелые бутыли кажутся динамитом, несешь — и пульсом стучит в голове: «А что, если?..» А что, если бутыль треснет и дымящаяся серная обольет тебя всего, от горла до пяток?..
О таких вещах лучше не думать, советуете вы себе. Лучше быть настороже, не зевать. Дымящаяся серная кислота пробулькала в круглый люк и уже схватилась со спиртом — слышно звериное урчанье в утробе аппарата. Теперь, не теряя дорогих минут, вы начинаете совком швырять в люк сухую салицилку из чайников (помните их по сушилке?).
Наконец-то закончилась загрузка! Быстро завинчиваете люк и не забываете пустить пар в «рубашку» аппарата (для реакции нужен подогрев). Теперь реакция пойдет сама собой, согласно формуле, вы же не забывайте каждые пятнадцать минут записывать температуру и давление — не больше и не меньше, столько, сколько показывают приборы.
— Не худо бы вам передохнуть несколько минут, — говорит Дрожжин и начинает вместо вас хлопотать у аппаратов, что не мешает ему рассказывать, а вам слушать историю из гражданской войны.
…Я был в беспамятстве, когда меня выгрузили из эшелона под Курском. Много народу валил тогда тиф, и вдоль железной дороги всюду устраивали госпитали: в бараках, в сараях, в депо. И все равно коек не хватало, клали по двое на одну постель. Меня и подложили к какому-то бешеному. Санитары потом передавали, что сосед сразу в меня вцепился и заорал: «Куда? Не смей драпать! Застрелю!» А я на него ору: «Не трогай мешок, не смей!» Я решил, что он у меня мешок с хлебом и салом отнимает. Все грезилось в тифу, будто я своей невесте Симе везу продукты. Братки, она у меня красивая и рослая была, вся налитая здоровьем, но от голода высохла, пожелтела и все жаловалась: «Говоришь «люблю», а накормить не можешь!» Спустя столько месяцев втемяшилось в тифозную башку, что я просьбу ее исполняю.
