Ваня и особенно увлекающийся Костя красиво расписали аварию с сушилкой, Борис превратился в героя. Девочки ахали, глядя на ожоги и синяки. Лена незаметненько оказалась рядом с постелью, где полулежал пострадавший, и как села, так и не сдвинулась с удобного места — удобного для говорящих взглядов, для скупых и потрясающих нечаянных прикосновений.

Незаметные для ребят взгляды и встречи робких рук были мгновенно замечены матерью и сестрой, с большим интересом наблюдавшими из соседней комнатешки за товарищами и особенно за товарками Бориса. Женщины сразу разглядели милую девушку с толстой русой косой, незабудковыми глазами, доброй улыбкой и удивительно яркими, красивыми зубами. Других девушек они тоже оценили: и Марину с гипнотически могучим взглядом чуть раскосых глаз и пламенем, пробивающимся сквозь смуглоту щек, и нарядно одетую Галю, заметно смущающую парней непривычно коротким и непривычно открытым платьем. Женщины увидели, что Борькин закадычный друг Ваня Ревнов не умеет скрыть своего отношения к хорошенькой, веселой и, кажется, очень строптивой девушке. И высокая, стройненькая и тонюсенькая березка — Наташа Светлова, успевшая где-то красиво загореть, тоже им нравится, все девушки хороши, что и говорить, только Лену они предпочли остальным, одобрив вкус Бориски.

Каждый день приносил ребятам новости: одни устраивались на работу, другие поступали учиться в институт или в техникум, некоторых постигли неудачи. Друзья обсуждали свои дела, перескакивая с одного предмета на другой, будто белки, скачущие с ветки на ветку. Это сравнение больше всего заслуживала Галя Терешатова, голос ее звучал чаще.

Наташа поступила в вуз, у нее все сложилось настолько определенно, что неудобно было о себе говорить, она только поддакивала. Ваня, и Костя, и Борис, конечно, расхваливали свой завод (в их призывах мы узнаем слова Пряхина).

— Наш завод — чудо! — восклицает Костя. — Интереснее органической химии ничего не может быть.

— Даже интереснее твоего театра? — ехидно спрашивает Яшка Макарьев. В школе Костя был признанным режиссером «Синей блузы», как Аркаша был признанным пианистом, а Женя Каплин — известным поэтом школьной стенгазеты.

— При чем здесь театр? — недовольно и уклончиво отвечает Костя, раскрасневшись. Ему почему-то неприятно, когда напоминают про театр. Какой театр, где он, «его театр»?

Лена Гуреева, Марина Карцева и Женя Каплин были сегодня на заводе, их зачислили с испытательным сроком и велели присылать еще ребят из школы. Девушки будут работать в заводской лаборатории, они уже познакомились с заведующим Николаем Никандровичем Хорлиным.

— Вежливый и симпатичный, — сказала Марина. — Очень внимательно с нами разговаривал.

Ваня и Борис переглянулись и засмеялись, вспомнив скептическое плечо химика и его столь различное отношение к здоровенным верзилам и нежным девушкам.

Марина Карцева напомнила Аркадию Фиалковскому и Якову Макарьеву: завтра их будут ждать на заводе. Борисовы удивленные глаза уставились на товарища. В школе все привыкли гордиться музыкальным талантом Фиалковского, его жизненный путь не вызывал сомнений. В его заработке родители не нуждались. Зачем ему завод?

— Ну, а как же с консерваторией? — спросил Борис. — Ведь без консерватории не обойдешься.

— Консерватория не убежит, — баритончиком сказал Аркадий и небрежно махнул рукой.

По соседству мать и сестра Бориса особо выделили этого красивого холеного юношу, одетого по-взрослому в хороший костюм, при галстуке, с аккуратно уложенными темными волосами. Он счастливчик, судьбой отмеченный. Отец у него зубной врач, мать — зубной техник, в доме полная чаша, не хватает одного — птичьего молока. Что ему не играть на пианино? И посмотри, он совсем уже взрослый, так уверенно обо всем судит. И этот полный, с круглым лицом, с кошачьими глазами, Яша Макарьев, тоже вполне самостоятельный. Наш Бориска с его детским лицом и на все удивленными глазами — сущее дите доверчивое. Да и Ваня — чистый кащей с его скулами и вихорком на маковке; и громкоголосый Костя с мелким каракулем на голове; и молчаливый вежливый Женя — все они форменные мальчишки, сосунки.

— И хорошо, что мальчишки. Костюм научиться носить не долго. Или делать прическу масленую. Зато не нахалы, не мечтают, как бы им словчить, — ворчал отец. Он увидел Яшку Макарьева первый раз — и сразу невзлюбил.

— Нужно иметь вторую специальность, — говорил Аркадий. — Верно, Костя? Ведь ты тоже не торопишься в театральный вуз?

— На твоем месте я пошел бы в консерваторию без всяких колебаний, — не сразу ответил Костя.

— Вот видишь, на моем месте ты пошел бы! — Аркадий торжествующе посмотрел на всех. Чувствовалось, он верит в то, в чем убеждает других. — А на своем месте ты говоришь, как и я: нужна твердая специальность. Театр или музыка — они никуда не уйдут.

— Зачем тебе вторая специальность, не пойму? — упрямо возразил Ваня. — Почему сразу не учиться музыке и не стать музыкантом, если есть талант?

— Кому твоя музыка нужна? Или театры? — заорал Яшка Макарьев, тараща круглые глаза. — Это для души, баловство. Для жизни требуется твердая профессия. Ты что, политик, не знаешь, что такое пятилетка?

— Я-то знаю. Вот ты плохо знаешь, — сердито отрубил Ваня.

— Родители настояли, чтобы Аркадий шел на завод? — допытывался Борис у Марины.

В школе дразнились: Арочка и Марочка — семейная парочка. Им давно уже надоело обижаться. Они вместе приходили в школу, вместе уходили. Аркадий таскал ее завернутые в клеенку книги и тетради, Марина — его черную папку с нотами.

— Они считают, что музыка не наверняка, — сказала, чуть заметно покраснев, Марина. — Надо получить производственный стаж, тогда поступишь в химический вуз и будешь потом иметь высшее образование, диплом инженера. А консерваторию можно устроить дома. Да уж не беспокойтесь, музыку Аркадий не бросит, он жить без нее не может! Правда, Ара? — Марина сказала это, лаская Аркадия улыбкой и пылким взглядом.

Счастливец, о нем так говорят, а он и ухом не ведет. Встал, потянулся, помял тонкие длинные пальцы и, подтверждая Маринины слова «без музыки не может», спросил у хозяина:

— Инструмента у тебя нет какого-нибудь завалящего? Сыграл бы вам Рахманинова или Скрябина.

— Откуда инструмент, что ты? — вспыхнул Борис.

Самолюбивый до слез, он мучается: Аркадий, или Галя, или Яшка видят небось, как мы живем, и посмеиваются про себя. Откуда у нас рояль? Еще спрашивает! Ни рояля, ни картин, ни красивой мебели у нас не было и нет. Уж прости, не завели.

Лена заметила мгновенно ставшие злыми Борисовы глаза. Все сразу отражается на его лице. О чем ты беспокоишься, чудачок? — спросила она взглядом. Ну, не водятся у нас рояли, ну и что? Мы своими родителями гордимся не меньше, любим их и жалеем не меньше, хотя они и не накопили роялей. Борис утонул в ее глазах и скоро забыл про Аркашкину бестактность.

— Будем и мы рабочим классом, — громыхал Яшка. — И тоже будем хвастаться достижениями.

— Ну да, получится из тебя рабочий класс, жди! — злился Ваня. — Ты, как и твой отец, — собственник, торговец.

— Ты, Ванька, не задевай меня. К отцу я отношения не имею. Ведь прекрасно знаешь: я от него полностью отмежевался. Поступлю завтра на завод, вот я и пролетарий, не хуже тебя.

Борис боялся: услышит отец в соседней комнате Яшкины слова. «Отмежевался»! Неужели я мог бы «отмежеваться» от своего отца?» — спросил он себя, и все в нем возмутилось, он увидел своего родителя с его усталыми, глубоко запавшими глазами, круглой натруженной спиной и выступающими лопатками.

Он точно угадал: Петру Ивановичу не все нравилось в ребячьей перепалке, он порывался выйти к ним и отчитать нахального малого, этого Яшку. И вообще нужно разъяснить молодежи: сейчас серьезный момент — пятилетка уже началась, страна напрягает силы для стройки, деревня вздыбилась, каждый обязан решить, какое ему занять место в борьбе. А этот музыкант и малый с кошачьими глазами думают только о себе.