Тон здесь задавал седой высокий старик с очень большим носом, торчащим посреди лица, словно перегородка. Выкин потихоньку сказал про него: Мешков, бригадир с завода «Красный богатырь», рационализатор вроде тебя, но у него побольше предложений. Его выдвинули на завод заведующим бризом, он мой коллега.

«Побольше»! У тебя было одно, всего-навсего, если не примазываться к антоновской барабанной сушилке. Ты стал красным, как тот торговец. Но Выкин и не думал смеяться над тобой. Он перебирал бумаги, листал журналы, куда заносились изобретения, и грустно повторял: опять нереализованные, опять одобренные и нереализованные…

Мешков, слюня пальцы, тоже листал журналы и читал бумаги, лежавшие перед ним грудой. Четыре инженера — работники отдела изобретательства — сидели вокруг Мешкова и с напряженными лицами отвечали на его вопросы. Может быть, тебе показалось, что у них были напряженные и виноватые лица. Собственно, отвечал на вопросы и подавал реплики один начальник отдела — красивый инженер с иссиня-черными влажно блестящими волосами, в темном костюме и при «гаврилке» (так в те времена назывался галстук, чаще всего презираемый, как атрибут нэпманов и пижонов). Про инженера, пожалуй, нельзя было сказать, что вид у него виноватый, скорее, наоборот, вызывающий. Он все время посмеивался.

— Кладбище рабочей смекалки, рабочей мысли, — говорил Мешков, окидывая строгим взглядом работников отдела, но не глядя на их начальника.

— В этом журнале мы записываем перпетуум-мобиле, — кривил рот иссиня-черный красивый инженер.

— Вы записываете! Ну и что? А кто будет внедрять? Вы даже не отвечаете людям, которые присылают предложения.

— Я же говорю: перпетуум-мобиле.

— Люди мозговали, ночей не спали. Ответьте им, напишите или пригласите к себе для беседы. Вот, к примеру, Першин, кочегар с фабрики-кухни, внес предложение почти год назад. Почему не ответили ему?

— Есть правило: перпетуум-мобиле не рассматриваются, просто выбрасываются в корзинку. Писать авторам нет смысла, ибо доказать автору бесполезность перпетуум-мобиле невозможно. Правильно, молодой человек? В школе вам это объясняли?

Он обратился с вопросом к тебе, Борис. Ты знал, что такое перпетуум-мобиле, хотя не знал, надо или не надо отвечать их авторам. Тебе не понравился насмешливый, нагловатый тон иссиня-черного мужчины, его вопрос почему-то рассердил тебя.

— Почему же не ответить людям? — сказал ты, заливаясь краской. — Отвечать надо каждому человеку. Ведь живые люди пишут. Если они по незнанию занимаются ерундистикой, тем более надо им объяснить, чтобы не тратили время.

Речь у тебя получилась сбивчивая, не гладкая, и сам ты злился на себя за сбивчивость речи и конфузливость. Инженер пожал плечами и улыбнулся. Мешкову твой ответ понравился.

— Правильно говоришь, товарищ. Хвастаются, понимаешь, аккуратными журналами, а больше-то ничего у них и нет. Рабочие с разных фабрик, из пекарен, из всевозможных мастерских пишут, вносят предложения, а эти друзья хорошие, даром что специалисты, регистрацией занимаются и внедрять предложения не помышляют. Вот смотри, — старик протянул тебе лист бумаги. — Автор — простой продавец в булочной, он придумал специальный нож, чтобы резать хлеб быстрее. Беспокоится за людей: дескать, подолгу томятся у прилавка.

— Вот именно: всякие мелочи вроде этого ножа, — возразил красивый инженер. — Их и посылать к нам не нужно. Как вы говорите: внедрили бы сами на месте, в той же булочной, — и дело с концом. Подумайте сами, можем ли мы, четыре инженера, заниматься всей этой прорвой мелочей?

— Тогда чем же, скажите на милость, должны вы заниматься? — сердито спросил Мешков и фыркнул: — Мелочи! Ишь ты, какой важный!

— Наше дело — изобретения, — ответил иссиня-черный. — Идеи, имеющие абсолютную новизну. Что касается хлеборезного ножа, то он известен чрезвычайно давно.

«Деревянный велосипед или открытие Америки сто лет спустя», — вспомнил ты ненавистного Хорлина. Чем-то этот инженер напоминал типа с дрыгающим плечом. Тебе хотелось ловко отбрить его, посадить в галошу, однако в голову не приходило ничего блестящего, остроумного.

Не правда ли, Борис, ты чувствовал себя явно не на месте? Выкин разбирал бумаги и делал записи, Мешков тоже как будто понимал, что происходит в этой комнате (одной из миллиона), а тебе, собственно, не к чему было приладиться. Выкин выбрал для тебя три дела с перепиской. Ты листал дела и мысленно ругал Колю, который втянул тебя в чистку. Инженеры наверняка смеются про себя, их взгляды смущают и вгоняют в краску. Может быть, они и правы: им положено заниматься крупными изобретениями, а не маленькими предложениями и тем более проектами вечных двигателей.

Бригада по чистке во главе с Колей сидела в стеклянном доме до поздней ночи. И на следующий день тоже. Коля изредка устраивал летучку, почему-то в коридоре, и торопил: не тяните, не мусольте без конца бумаги, схватывайте суть. Ты, Борис, не знал именно этого: как схватывать суть.

По окончании третьего дня ты попросил Колю освободить тебя от чистки. Коля, Выкин и ты вышли из Мосгосторга и остановились, прежде чем разойтись в разные стороны. Коле надо было идти на Домниковку, Выкину но пути с тобой — он квартировал на Цветном бульваре.

— Ты брось, Ларичев, — сказал удивленный и огорченный Коля. — Тебе доверяют большое дело, и нужно гордиться.

— Я горжусь. Но лучше дай мне другие нагрузки, хоть пять штук, — доказывал ты. — По антирелигиозной пропаганде, например. Или по техучебе. Ну, любую! А эту — не могу.

— Считай, ты мне на эту тему не заикался и я твоего заикания не слышал, — сурово заключил Курдюмов. — В церковь ходить, с несуществующим богом бороться и богомольных старушечек уговаривать всякий дурак сумеет. Ты задание по чистке выполни, оно самое важное, самое трудное.

— Здесь от меня толку нет, не гожусь! — закричал ты, махнув рукой на стеклянный дом.

Коля не захотел слушать. Не прощаясь, он быстро зашагал в сторону Садовой. Ты угрюмо помалкивал, переживая размолвку с Колей, и слушал Выкина, рассуждавшего о Мосгосторге и его чистке. Звуки его шагов очень громко разносились по тихой в этот час Мясницкой.

— Мосгосторг не завод, ясно-понятно. Мы ближе к практическому делу. Даже и так скажу: мы внутри самого дела. Этот же чернявый инженер со своими работниками далек от жизни. Мешков прав вполне: кладбище у них для предложений. Хотя и про мой бриз можно так сказать: тоже кладбище, тоже скапливаются предложения. Но мы хоть стараемся их продвинуть, внедрить. Разве не так? Чернявый же и не думает стараться, он ждет гениального изобретения. С другой стороны, иногда берет сомнение: может быть, мы полные профаны в их торговой работе и зря к ним пристаем? Я откровенно скажу: я завидую Мешкову и Курдюмову, они какие-то уверенные, без всяких сомнений.

Ты не возражал и не отвечал. Выкин помолчал минуту, пригладил волосы, подняв над ними шапку, и опять заговорил.

— Бризы организовались недавно, я помню, в это время я кончил техникум и начал работать. У меня такое представление, что до бризов было тихо, потом вдруг хлынуло вроде наводнения. Сейчас ко мне приходит триста-четыреста предложений в месяц, не считая васильевских тетрадок, с ними еще плюс сотня. Это один завод. Значит, по всей Москве, скажем, миллион, а по всей стране миллион миллионов предложений. Когда я об этом подумал, то обрадовался. И напугался. Потому что у нас не хватает сил справиться с наводнением. Нужно что-то придумывать в государственном масштабе. Закон, что ли, такой: об ответственности каждого начальника за каждое полезное предложение.

Выкин тебя удивил. На заводе вы встречались часто и накоротке: бросит фразу, скажет, что нужно, пошутит, и пошел дальше. Сейчас же он завел большой разговор, волнуется, посвящает в свои раздумья, делится мыслями. И тебе захотелось сказать ему, что ты больше не считаешь себя вправе приходить в стеклянный дом.

— Поверишь мне, Борис, я после наших бдений в отделе изобретательства все переживаю: как же быть все-таки с тысячами, миллионами рабочих предложений? Ведь они — разбуженная инициатива рабочего класса. Ведь мы над Антоном Васильевым посмеиваемся, и я — первый, но в глубине души я уважаю его очень. Ты только подумай, какая у него забота о производстве! И все миллионы предложений — забота рабочих о своем кровном хозяйстве. Удивительно!