— Мировые, правда? — возбужденно спросил Яшка. — Она говорит: не могу видеть, как он катается в своей чудовищной куртке из шинели. У него, говорит, то есть у тебя, конечно, ноги длинные, и он, то есть ты, в трико и на норвегах будет как бог или по крайней мере как Яков Мельников. Свитер и трико — ее брата. Но он растолстел и ему не налезает. Да и на каток он перестал ходить.

Свитер и трико полетели Яшке в лицо. И сам Яшка под смех девчонок быстро двинулся к выходу.

— Ты что? Ну, ты что? — только и успевал спрашивать Яшка, трепыхаясь в Ваниных руках. — Меня, смотри, не тронь! Я ни при чем, простой почтальон. Я же ей сказал: «Не возьмет. Ты его не знаешь, что ли?»

Только очутившись за дверью, Яшка отдышался, завернул подарок и начал ругаться. Вот тебе мировая вещь! На самом-то деле Яшка был уверен в обратном: Ваня с удовольствием возьмет подарок. Галя ему внушала: «Ты поделикатнее, он обидчивый». Яшка предсказывал свое: «Ванька будет счастлив. Во-первых, от тебя, во-вторых, блестящая вещь. Вот увидишь, с руками оторвет!» Оторвал… с моими руками!

Ваня очень обиделся. Так обиделся, что не мог найти средств для выражения своей обиды. «Нищим считает, — бормотал он, возясь с валенками, потом проверяя тетрадки девчонок. — Насмешку придумала», — злился Ваня.

Пришла с Трехгорки усталая мать. Покормил ее, поговорили о домашних делах. Мать что-то заметила по его лицу. «Все ли благополучно?» — «Вполне». — «Пойдешь сегодня куда-нибудь?» — «Нет, никуда не пойду, неохота». — «И хорошо. Поспишь перед ночной сменой». — «До ночной смены далеко», — сказал он.

Сказал и задумался. Неужели пойду? А почему не пойти? Не разговаривать с ней, не обращать внимания на нее, и все. Кататься в свое удовольствие — и плевать на всех.

И вот каток, наш каток на Петровке, или на Чистых Прудах, или на Патриарших. Московские ребята, мы не представляли себе жизни без катка, без катания до бесконечности, безумного катания, пока погасят огни, катания, повторяющегося потом всю ночь во сне. Тебе уже не шестнадцать и даже не тридцать, а как молодеет сердце, когда ты вспоминаешь это простое и такое прекрасное развлечение! Мороз, румянящий щеки и щиплющий нос, меднотрубная громкая музыка, сверкание ледяного стекла. Звон льдинок, откалывающихся лезвиями. Сотни людей в движении создают ветер, и он, играючи, носится за конькобежцами. Фонари, висящие высоко над головами, роняют вниз мягкий свет, и на чистом льду бегают веселые блики.

Ваня выехал на беговую дорожку, приладился к самой кромке, сильно и часто замахал руками и ногами и рванулся вперед. Согнувшись длинным туловищем вдвое и заложив руки за спину, он едва касался лезвиями льда и словно летел в плотном морозном воздухе. Все-таки Он и раз и два посмотрел в сторону входа: неужели ждал Галю? Почему же Галю? Борис с Леной собирались прийти, Женя с Наташкой… Кстати, вон они, Женя с Наташкой, потихонечку едут и шепчутся.

— Иван, притормози! — Это Яшка Макарьев кричал, он вынырнул неизвестно откуда. — Смотри, от какого костюма ты отказался. Галька мне отдала. Пока не поздно, бери!

Яшка был в роскошном толстом свитере и в вязаном трико. Не больно-то ему шел заграничный наряд: велик, многовато складок на пузе и на ногах.

— Красиво, а? — спрашивал довольный Яшка.

— Невыносимо, глаза режет от красоты, — угрюмо ответил Ваня.

— Теперь будешь завидовать, я так и знал. — Яшка заржал и предусмотрительно откатился в сторону.

— Ну да, завидовать! — презрительно сказал Ваня и потянулся к беговой дорожке: «К чертям вас всех, сейчас дам скорость!»

Яшка не отставал.

— Иван, Галька не придет. Обиделась и рассердилась на тебя. Сказала загадочную фразу: «Надоело мне возиться с мелюзгой». Ты не знаешь, кого она имела в виду?

— Не знаю.

— Напрасно ты все-таки обидел ее. Она хорошая баба.

— Я обидел ее… — прошептал с горечью Ваня.

— Имей в виду, она куда-то решила пойти со своим ухажером, — не унимался Яшка. — А знаешь, кто у нее ухажер? Тип с дрыгающим плечом, вот кто! Он часто бывает у них дома, папа — народный артист, души в нем не чает.

— Помолчи, — сказал Ваня.

Сразу стало грустно, невыносимо грустно. Ждал ведь ее, признайся. Ваня рывком обогнал Макарьева: ему не хотелось, чтобы кошачьи Яшкины глаза что-нибудь прочли на его лице.

— Но ты можешь объяснить, почему ты не взял свитер и трико? — вслед кричал Яшка. Видно, этот вопрос мучил его. — Слушай, Иван, ты здорово ходишь на норвегах. Можешь двадцать кругов проскочить?

— Могу и сорок, — обернулся Ваня и подсчитал: это не меньше двенадцати тысяч метров.

Яшка не поверил. Десять, ну, двадцать — в это можно поверить, а больше вряд ли. Он готов поспорить на пять пирожных. Он лично может три круга, от силы — четыре.

Ваня рванулся, и Яшка сразу остался позади. Думая о Гале, о всей истории с ее странным подарком, Ваня приноравливался к длительному пробегу: корпус равномерно раскачивался, каждый нажим на лезвие уносил его на несколько метров вперед. Про себя Ваня читал стихи, приспосабливая плавные движения тела к ритму стихов. Бегать под ритм стихов придумал не то Костя, не то Борис, а может быть, Женя Каплин. Этим секретом давно уже пользовались все ребята в их компании.

Взмах: «В мозгу засела сказочка упорно…»

Взмах: «И песня есть в волшебной сказке той…»

Взмах: «В ней девушка блистает красотой…»

Взмах: «И сердце есть у девушки, бесспорно…»

Ваня летел, не поднимая головы. За ним тянулась цепочка конькобежцев, точно копировавшая его движения: наклон вправо, наклон влево, заножка, заножка, заножка… Наклон вправо, наклон влево…

Из ритма стремительного и очень размеренного бега теперь уже сами собой возникали печальные гейневские стихи.

Взмах: «Но вот любви то сердце непокорно…»

Взмах: «В нем обитает холод, и оно…»

Взмах: «Тщеславием и гордостью полно…»

— Ваня! Ваня! Ваня! — кто-то непрерывно и, может быть, давно звал его. Ваня поднял голову, и его встретил возглас: — Ваня!

За снежным барьером, которым была отделена беговая дорожка от остального катка, виднелась голова Гали в красной шапке. Ее голова словно росла из сугроба. И рядом росла голова Яшки, он ухмылялся до ушей («Обманул, провел, подлюга!»). Над головой Гали трепыхался красный шарф: она размахивала им, чтобы остановить. Ваню.

Он затормозил, и его норвеги заворчали, заскрипели, заскрежетали. Сзади на Ваню гаркнули в несколько глоток: «Эге-ей!» Ваня засуетился, заметался, споткнулся, едва не грохнулся. Надо было свернуть в круг, к Гале, но в нем вспыхнула обида, чувство противоречия, и Ваня вихрем промчался мимо Гали и Яшки. Они что-то кричали ему, он не расслышал. Не поднимая головы и не оглядываясь по сторонам, он долго наслаивал круг за кругом, и когда, наслоив сорок кругов и смягчившись, поднял голову, то ни Гали, ни Яшки на прежнем месте не увидел.

Ваня помчался в центр, лавировал в толпе, подъехал к тому месту, где стояла Галя и, как сигнал тревоги, реял ее шарф, — девушки не было. Веселые пары пересекали путь и толкались. Женя и Наташа прижались к нему на минутку, что-то прошептали и отскочили.

«Пора домой, — решил Ваня. — Немного отдохну, может быть, вздремну — и на завод». У выхода встретился Яшка, уже в шубе и без коньков.

— Что же ты, Иван? — закричал Яшка. — Галька обиделась и ушла. Меня прогнала, даже не разрешила проводить. Теперь держись, совсем не захочет тебя знать! Она ведь неимоверно самолюбивая. И что с тобой стряслось? Мы охрипли, чтоб ты остановился, полкатка помогало орать: «Ваня!» Прямо-таки голова закружилась смотреть, как ты носишься. И опять она сказала: «Ходит Ванька на беговых колоссально, однако в этой куртке — урод».