Антон одним глазом, по-птичьи смотрит через иллюминатор внутрь второго аппарата и жестом подзывает подсобницу: аспириновая каша бродит кругом, урчит и пузырится.
Смотри, при восемнадцати градусах весь аспирин вылез из раствора, сплошная гуща болтается теперь в аппарате. Останавливаю мешалку, отвинчиваю, наверху вот этот круглый флянец, вставляю и навинчиваю выгрузочную трубу, она достает до дна. На конец трубы надеваю гибкий рукав и тащу к центрифугам — видишь, зазмеился, протянулся удавом? Всовываю шланг в желоб, он раздваивается к обеим центрифугам, я «штанами» этот желоб зову, похоже, верно? Задвижка есть: хочешь — гуща в первую центрифугу пойдет, хочешь — во вторую. Штаны — мое изобретение, слышишь?
Нажимаю кнопочку — звонок машинисту, чтобы сжатый воздух дал в аппарат, давлением выдавит гущу в трубу и по шлангу в центрифуги. Следи теперь внимательно, не зевай: как добежала аспириновая жижа до отметки, мигом перекрывай задвижку — пусть в другую центрифугу идет, тоже до отметки. Даю звонок машинисту: хватит пока, выключай давление! Видишь, сколько возни с одной выгрузкой? В одном аппарате аспириновой гущи на шесть центрифуг хватает. И не забудь, пока возишься с центрифугами, вытащить из аппарата выгрузочную трубу и пустить мешалку, иначе, пока время пройдет, остальная гуща намертво затвердеет, ничем не вытащишь, не выцарапаешь, и считай — потеря аспирина огромная.
Теперь берегись, самое трудное предстоит: запустить центрифуги. Включаю рубильник. Опасность в чем? Сметанная гуща болтается туда-сюда и неустойчивость создает. Иногда барабан бить начинает, и до того ужасно, что весь аспирин выкидывает наружу. Поэтому и фанерой обшито, чтобы весь цех не обляпать. Вообще этого ни за что допустить нельзя — выключай скорее, пусть барабан успокоится, а когда успокоится, тогда снова включай. Сейчас пары самые ядовитые летят — беги лучше на улицу, а то задохнешься.
Центрифуги вертятся бешеной каруселью, тысяча оборотов в минуту. За час отжим аспирина заканчивается. Для Антона наступает самый волнующий момент: набрать пробу отжатого аспирина и снести в лабораторию. «Пригляди тут, в цехе», — хмуро приказывает Антон подсобнице.
Лаборантка растворяет щепоточку аспирина в спирту и пипеткой добавляет в пробирку раствора две-три желтые капли треххлористого железа. Нет в аспирине следов салицилки и посторонних примесей — раствор остается бесцветный и прозрачный. Есть примеси — раствор мутнеет и окрашивается в чернильный цвет. Антон, не скрывая своей тревоги, следит за каждым движением лаборантки. Неудачный результат случается не часто, но если случается, то Антон шумит, обвиняет лаборантку в небрежности, заставляет заново сделать анализ.
Вот работа Антона Васильева в бесконечном повторении. Таскает бутыли и ящики. Загружает аппарат. Регулирует обогрев. Записывает температуру. Выгружает аппарат. Канителится с центрифугами: пара первая, пара вторая, пара третья. Проба на анализ из каждой центрифуги. Перегрузка сырого аспирина в сушилку. Возня с каждой полкой в сушилке — шевели, перелопачивай. Просеивай сухой аспирин, размалывай руками комки. Упаковывай просеянный аспирин в пакеты по пять килограммов, ни грамма больше, ни грамма меньше.
Лена познакомилась с Антоном, когда работала еще в лаборатории. У них раза два были столкновения из-за анализов. Потом Лена оказалась у Антона в подчинении, он был доволен и считал, что Лену понизили в должности, девчонка провинилась, что-нибудь напортила, за ней контроль нужен.
Терпеливейшим старанием, отнюдь не красивыми незабудковыми глазами и улыбкой, обнажавшей необыкновенные зубы, Лена добилась признания. Однажды утром Антон назвал ее дочкой и сказал:
— У меня дома три доченьки, здесь, в цехе, ты четвертая, самая большая, старательная умница.
Враз оборвались нудные йотации, брюзжания, ворчня. По-прежнему он в любую удобную минуту заговаривал с ней, однако это был уже другой разговор — дружелюбный, ласковый, дружеский. О чем Антон говорил? Конечно, об аспирине, только о нем. К своему удивлению, Лена заметила: она могла слушать аппаратчика часами, иногда увлекаясь смыслом, иногда развлекаясь формой его разговора. Удивительный дядька, хороший и наивный, большой ребенок, говорила она Борису. Мне таких не приходилось встречать.
— Он любит, любит цех, будто живое существо! — удивлялась Лена, услышав разговор Антона с алюминиевым аппаратом, который он хвалил за аккуратность. В другой раз он ругал центрифугу за непокорность — барабан опасно бился о стенки, и Антон немало времени потратил, пока вращение стало ровным.
Лена думала: значит, работу, даже такую тяжелую и вредную, можно полюбить? Полюбить так, что захочется все делать быстрее и лучше? Захочется придумывать разные улучшения в работе? Антон, безусловно, любил цех, поэтому он ловко и споро работал, поэтому заваливал бриз идеями, приносил каждый понедельник исписанную предложениями тетрадь. Удивительно! Сама видела, а то бы не поверила.
Толстяк Львов, симпатичный, несмотря на экзему и постоянное почесывание, был ярым противником труда женщин в цехах: им что полегче надо, лаборатория или расфасовка лекарств. Он не понимал, почему Лена предпочла цех лаборатории. Толстяк сочувствовал девушке и частенько спрашивал: «Как, справляемся, привыкаем?»
Обычно Лена отвечала: «Привыкаем, спасибо». А тут в сердцах она возмущенно сказала:
— Дьявольская работа, привыкнуть к ней невозможно. Все вручную, неужели нельзя усовершенствовать? Неужели нельзя придумать так, чтобы не травить людей проклятыми парами уксусной кислоты и ангидрида? Разве привыкнешь к тому, что зубная эмаль разъедается, и через два-три года у тебя вместо нормальных зубов останутся черные пеньки? Большая радость от серебряных зубов, которые тебе вставит администрация!
Лена частенько думала о своих зубах и украдкой плакала: ей казалось, они уже начали у нее темнеть. Добродушный вопрос начальника цеха: «Привыкаем?» — подоспел именно в этот момент.
Львов нисколько не обиделся, наоборот, согласился:
— Вы правы, надо усовершенствовать процесс. — И он переадресовал упрек Антону: — Ты главный у нас изобретатель, а плохо стараешься, не думаешь, не мозгуешь. Товарищ девушка правильно негодует — много ручной работы, а вредность паров просто нельзя дольше терпеть.
Зато отзыв Лены обидел Антона. Тебе не нравится? Пришла бы ты сюда пораньше, до двадцать седьмого года. Тебе повезло, сейчас-то в цехе красота, рай! Антон рассердился и разбурчался, Лена была готова взять свои слова обратно.
Не отворачивайся, не отворачивайся, послушай про мои страдания. В ведре варил аспирин, под ведром шипел примус — вот какая техника была. Кипит, клокочет, газы вредные летят во все стороны, постоянная оскомина от них в зубах. Старался ртом не дышать, отворачивался, а куда денешься? От примуса то и дело пламя вспыхивало в ведре, тут уж не зевай, принимай меры. Брал лист кровельного железа и накрывал ведро — пламя задыхалось, гасло. Время от времени встряхивал ведро, чтобы не пригорало и не садилось на дно. Сваришь порцию, и самому стыдно смотреть: продукт ужасный, просто никуда. А другого нету.
Попоздней чан алюминиевый соорудили на десять ведер. Шесть примусов подставили под него. Градусник дали, макай чаще в жижу, проверяй температуру. И веслом велели помешивать. Масштаб стал крупнее, страху от шести примусов больше, однако аспирин все равно такой же получался, черный как сатана!
Долго этак-то работали, потом аппаратик привезли, аккурат самовар пузатенький. Паром обогревался, и отверстие в нем устроено — для градусника. Мешалочка внутри пристроена, рукой ее вертеть. И люк был — кругленьким дамским ротиком. Ох и намучился я с этим ротиком — не выгрузишь никак, приходилось вычерпывать через час по чайной ложке: ложка-то на длинной ручке, иначе не до стать. Говорю химикам: давайте будем кувыркать самовар — гуща сама вытечет. Не согласились и придумали выдавливать гущу сжатым воздухом.
Больше всего муки было с фильтровкой аспириновой гущи. Нальешь ее в матерчатый мешок вроде наволочки и руками жмешь-отжимаешь аспирин от кислоты. Кислота течет, а у тебя зубы ноют, пропадают, и кожа на руках долой, и сердце колотится ненормально. Химики смотреть не могли на мои страдания. Где-то добыли центрифужку игрушечную, размером с ночной горшок. Она капризничала, плохо крутилась, я даже просить стал: «Разрешите к прежнему способу вернуться?» Химики свое: «Работай на центрифужке». Почему-то она была немыслимо непокорная, визжала громко и билась о стенки. Боялся ее я до ужаса, и недаром: раз сорвалась, меня краем зацепила — три дня валялся в постели. И стенку здорово повредила, так вращалась, паскудина!
