Она сердилась, плакала, много раз пыталась его подкупить обещанием подарка или денег («Иди на Сретенку и купи ирисок»), часто из-за этого ссорилась с мужем («Ты же мужчина, повлияй на ребенка, покричи на него, он же погубит свое здоровье!») — ничего не помогало.

Отец Аркашки, Григорий Семенович, не умел повлиять и покричать, он отличался удивительно мягким, кротким характером. К тому же он благоговел перед сыном и так высоко ставил его музыку, что не могло быть и речи о какой-то попытке сказать мальчику решительное и строгое слово. Сам Аркадий позволял себе резко и грубо разговаривать с отцом, раздраженно кричать на него.

— Пусть ребенок сидит дома и занимается музыкой, — робко возражал Григорий Семенович жене при очередном объяснении. — Дался тебе кислород! Я врач и знаю: есть люди, которые не любят выходить на свежий воздух, питают отвращение к физкультуре и живут здоровяками по сто лет. Арочка именно такая натура: у него нет способностей и расположения к спорту.

— Ты врач зубной, разбираешься в пределах рта, и, между нами говоря, ты не столько врач, сколько зубной техник, — сердилась Раиса Михайловна, мать Аркадия. — Тебе бы блаженно дремать под его музыку, остальное тебя не касается. Как и всегда, должна решать, думать, делать я.

Она подумала и решила для Аркадия проблему кислорода. Из школьных ребят Раиса Михайловна призвала на помощь Костю и Бориса. С их участием и начался ежедневный вывод Аркашки на улицу.

Аркашкины мучители приходили под вечер, полные решимости, энергии и чувства ответственности. Наскоро проглотив кондитерское угощение благодарной мамы, Костя и Борис принимались за работу. Отец торопливо покидал свой кабинет с бормашиной, одевался и удирал («Не могу слышать эти крики и вопли»). Действительно, начинались возня и вопли, Аркашку под руки выводили, иногда и выносили, на прогулку, продолжавшуюся по договоренности не меньше полутора-двух часов.

Музыкант ругался, стонал и проливал слезы, пытался по примеру матери повлиять на приятелей вульгарной взяткой («Ну хватит уже гулять, сколько можно? Пойдемте в кино, у меня есть денежки»), — ничто не нарушало железного приобщения Аркашки к свежему воздуху. (Про себя признаемся, что два или три раза юному Фиалковскому удалось все же соблазнить ребят новой кинокартиной.) Костя и Борис даже изловчались водить подшефного на каток, где Аркашка ковылял, будто на протезах, ведомый с обеих сторон, или безучастно сидел на скамейке. Сколько-нибудь сносно кататься он так и не научился (может быть, отец был не совсем не прав в оценке Аркашкиных спортивных данных).

Костя Туфлин вспомнил кислородную эпопею, глядя, как Аркадий Фиалковский после третьего или четвертого понукания натянул на потное лицо ватный респиратор, взял в руки трехметровой длины палку со скребком на конце и медленно побрел к камерам. Уже в который раз Костя поймал себя на желании догнать Аркашку и дать ему пинка. Отравляет настроение, музыкант!

Костя и Аркадий работали в цехе сублимации. Сюда же в ночную смену выходили Женя Каплин с Яшкой Макарьевым.

Цех занимал целиком четырехэтажное здание. Внизу, в первом этаже, стояли два всегда жарких аппарата-сублиматора, похожих формой и цветом на два гигантских каравая пшеничного хлеба (неожиданный цвет придавала асбестовая обмазка).

Производственный процесс очистки салициловой кислоты не отличался сложностью и был основан на свойстве этого вещества при сильном подогреве возгоняться, сублимироваться в виде лохматых белоснежных хлопьев. Нагнетаемый в сублиматоры вихрь горячего воздуха подхватывал хлопья и через специальные отверстия в аппаратах уносил в камеры для сбора чистого продукта. Эти камеры-сборники стояли рядами на всех этажах и коридорчиками соединялись между собой в единую систему. В камерах (каждая размером в большую комнату) подолгу бушевали метели, пока нетающий снег, угомонившись наконец, не оседал на стенках.

Костя с Аркадием и работницы-сублиматорши скребками сметали белую салицилку со стен и собирали ее в поместительные ящики. Они же вели загрузку аппаратов, наблюдали за режимом нагрева и подачей воздуха вентиляторами.

Молодые наши пролетарии знали, что каждый цех на заводе имел свою, ему присущую неприятность. Возле сушилки Зальге трудно дышать. В метиловом эфире донимал интенсивнейший запах. В цехе сублимации некуда было деваться от жары. Летом и зимой, днем и ночью здесь всегда стояла тропическая жара — от распаленных сублиматоров, от летящего по всем камерам сначала очень горячего, потом просто горячего, потом очень теплого и просто теплого (по мере удаления от аппаратов) воздуха.

Всегда здесь хотелось пить, и всегда люди ходили мокрые от пота. «Безумная, дикая, невыносимая, чертова жара!» — говорили они, находя облегчение в энергичных выражениях.

Очистив очередную камеру от белоснежных сугробов, сняв респиратор и прокашлявшись (частицы кислоты першили в горле), Костя пошел в другой конец цеха: там у выхода в закрытом шкафу находился бак с водой. Около него уже стоял Аркадий и жадными глотками пил, и пил, и пил из литровой жестяной кружки, не замечая, что вода обильно поливает ему куртку и башмаки.

— Дикая жара, чертовская, прямо-таки сволочная, я не могу больше, — сказал без всякого выражения Аркадий. Он передал товарищу большую кружку и стал смотреть, как тот пьет. Мокрый до того, что его густые прямые волосы словно приклеились к голове, Аркадий был похож сейчас на своего маленького облысевшего отца.

Костя пил неторопливо, маленькими, аккуратными глотками, не обращая на взгляды Фиалковского никакого внимания. Целый день Аркадий с поразительным упорством надоедал ему нытьем и жалобами на адскую жару, на воспаленную от пылевидных частиц носоглотку, на многое другое, что объединялось у него понятием собачья жизнь. «Я не могу больше», — неизменно заключал он. Костя старался не давать выхода нарастающему раздражению, молчал. Аркадий вздохнул и опять потянулся к кружке.

— Довольно тебе, обопьешься! — отрубил Костя и спрятал кружку в шкаф.

Аркадий хотел возразить и настоять на своем, но жара смирила его строптивость. Он махнул рукой и поплелся к излюбленному месту за последней камерой (никто его не видит) и у окна (свежий воздух из форточек). Костя проверил работу сублиматора и взялся снова за скребок. Однако вбежавшая в цех табельщица Минина звонко окликнула его:

— Туфлин, тебя тетя Нюра требует в свой кабинет! Какой-то человек пришел.

Костя заволновался. Как был, мокрый и разгоряченный, в одной спецовке, он выскочил из цеха. Минина, румяная и веселая женщина, догнала его на лестнице:

— Тпру, молодец! Постой-ка тут и слегка охладись. И телогрейку на плечи набрось, чай, не лето. — Уловив его встревоженный взгляд, она добавила: — Ты имей в виду, когда что-нибудь случается, вызывают совсем по-другому.

Влетев в проходную, Костя враз успокоился: в крохотной комнатенке сидел и мирно беседовал с тетей Нюрой старший Фиалковский. Особенно назойливая сегодня Аркашкина фраза «больше не могу» стала понятной.

— Мальчик безумно страдает, — грустно говорил Григорий Семенович. — Это же ад, а не работа. Он кашляет, похудел и страшно переменился.

Костя развеселился: итак, на горизонте показалась первая экспедиция Аркашкиной мамы.

— Я пришел хлопотать: пусть переведут в другое место, где полегче. Нам нужен производственный стаж, но не такой же ценой. Ты мне помоги советом, Костя. Марину я спрашивал, к кому пойти. Она не знает. А ведь очень важно, с кем говорить, правда? Мама так и наказала: ты с Костей посоветуйся сначала.

Под деловые рассуждения старшего Фиалковского Костя невпопад стал вспоминать и никак не мог вспомнить, почему тогда кончились принудительные прогулки с музыкантом. Наверно, надоело нам с Борькой. А может быть, мама отменила. Она придумала, она и отменила. Ну да, вспомнил! Была драка, и мама сказала! «Больше не надо, обойдемся без кислорода. Еще изуродуют или убьют ребенка».

Во время очередного мирного гуляния в переулке — от Сретенки до Трубной и обратно — откуда-то из подворотни выскочила воинственная орава сверстников и набросилась на Аркашку.