— Вам не нравится запах? Уходите, если не нравится. Ишь, какие нежные! Мы химики, понимаете или нет, темные вы люди? Покажи им, Борис, руки, пусть полюбуются!
Ты жестко, будто нанося удар, протягиваешь пижонам кулаки и пружинисто разжимаешь пальцы. Пижоны озадаченно, во всяком случае без насмешек, разглядывают твои руки, многотерпеливые руки химика.
Лена с любовью и одобрением смотрит на тебя, на твое лицо, она уже не в первый раз замечает: ты, твое лицо очень изменились. Глаза те же, открытые, удивленные, губы те же, твои добрые толстые губы, тот же широкий лоб. Вместе с тем лицо другое: в глазах сухой блеск, они строгие и требовательные, поджатые губы говорят о терпении и мужестве, лоб передает напряжение мысли. Лена, смотри на него, смотри: Борис, твой Борис становится настоящим мужчиной.
6
В твоей жизни произошло событие, ты внес первое рационализаторское предложение. Ты потом немало сделал в химии, однако первое предложение — пусть крошечное, микроскопическое! — имеет для тебя, для завода, пожалуй, для всего государства особенную ценность.
Правда, тогда ты вряд ли это понимал. Все получилось вроде невзначай. Больше всего ты боялся утечек эфира при промывке: недоглядишь — и красней. Один раз Дерягин уже наказал тебя: вычли деньги из твоей получки. У Вани было два вычета. Промывка, как ни крутись, отнимает много времени. Неужели нельзя ничего сделать? Ты стоял около промывочных чанов и под журчанье воды думал, думал… Нужно избавиться от этой бодяги, нужно. А что, если?..
За многие годы, а точнее — за три десятилетия работы в химической промышленности, ты хорошо понял: идея приходит именно тогда, когда она позарез необходима, когда «узкое место» в цехе, на заводе, в промышленности становится нетерпимым. И возникает идея именно с этих волшебных слов: а что, если?..
Ты посоветовался с Ваней, он просто удивился. Смотри, Борька-то рационализатор! Я ишачу, пыхчу, ругаюсь, проклинаю — Борис думает. Молодец! Ваня Ревнов не только одобрил идею, он горячо ее одобрил. И Лена одобрила, тоже удивилась, очень обрадовалась и все допытывалась:
— Каким образом пришло в голову? Вроде искры сверкнуло в голове, да?
Ясное дело — они преувеличивали значение Борькиной идеи, но была важна моральная товарищеская поддержка. Ты не сомневайся, Борис, ты здорово придумал!
Вечером, возбужденный энтузиазмом друзей, Борис чертил изобретение. Его пятилетний братишка Никитка на этом же единственном в доме столе рисовал самолеты, похожие на кресты. Отец лежал на постели с вытянутыми по швам руками и качал головой: изобретатель, скажи на милость! А давно ли…
От старшего Ларичева вовсю несло метиловым эфиром. Борис сам растирал его могучим лекарством, но ревматизм, непременно сопутствовавший ненастью, не сдавался. Дождь звонко бил по крышам, по камням дворика, по стеклам окон, и под этот однотонный осенний звук отец чуть слышно постанывал, изо всех сил стараясь сдержаться: очень уж сыновья жалеют его, младший готов в любую минуту зареветь за компанию.
В школе Борис отличался старанием в черчении. И сейчас вроде прилично получилось. Он терпеливо держал лист перед глазами Ларичева. Чертеж отцу понравился, он долго разглядывал, расспрашивал и сказал в заключение, что по этому чертежу он сам смог бы все исполнить в точности. Правильная вещь, полезная.
После отцовского одобрения Борис окончательно уверовал в изобретение. И все-таки он не сразу отважился вручить начальнику цеха судьбу детища (так ведь, кажется, принято выражаться в подобных случаях?). Очень уж Дерягин был мастер отталкивать от себя людей.
Взяв скатанный в трубочку лист, начальник цеха неторопливо развернул его, хмыкнул, поднял брови и углубился в изучение, энергично орудуя зубочисткой (любимое его занятие).
Ты суетился возле автоклава с загрузкой и, волнуясь, следил за начальником. Надо же подгадать: в эту минуту в цех зашел Хорлин. Настроение твое упало еще на несколько делений. Дерягин передал своему другу чертеж и глазами указал на тебя. Вдвоем они обсудили изобретение, и после этого Дерягин поманил тебя пальцем, чего ты совершенно не переносил.
— Вы что, меня зовете? — спросил ты.
— А кого же еще?
— Можете позвать по-человечески.
— Ого! — Хорлин дернул плечом и пристально посмотрел на тебя. — Так вот, уважающий себя молодой человек. Ваше изобретение называется: открытие Америки сто лет спустя, или деревянный велосипед. Такие змеевики я видел в Германии миллион раз и давным-давно. Патента вам не дадут. Сие называется «барбатьер».
Химик произнес незнакомое слово с французским прононсом, щелкнул пальцами по куску ватмана и отдал его Дерягину.
— Какой же патент? Никто не просит. Я думал улучшить промывку, — глухо сказал ты.
— Возьмите вашу му’у, — холодно оборвал тебя Дерягин и протянул чертеж. — Че’овек ’аботает без году неде’ю и сочиняет! Не ’ановато ’и взя’ись за пе’еде’ку? Смот’ите, ваш аппа’ат стоит ’азиня ’от, пока вы сочиняете.
Готовый избить самого себя, ты на первый случай разорвал в клочки чертеж, над которым с таким старанием и удовольствием трудился целый вечер. Занятые разговором, химики обернулись на громкий треск разрываемого ватмана.
— Неплохо! — одобрил Хорлин. — Есть, оказывается, характер у мальчугана.
Они ушли, обсуждая что-то связанное со вчерашним времяпрепровождением. Ты не мог унять злости. Дурачина, осел, чего ты выпендрился, кто тебя просил, кому это нужно?
Пришлось признаться в неудаче Ване, отцу и, конечно, Лене. Приятель заставил дважды рассказать о столкновении с Хорлиным и Дерягиным и, пользуясь твоим самоуничижением, вытянул из тебя все подробности. Отец отнесся к неудаче спокойно.
— Инженерам виднее. А ты не огорчайся, сразу такие вещи не получаются. В следующий раз получится.
— Еще чего! — пробурчал ты. — Следующего раза не будет.
Труднее всего было с Леной. Ты не пощадил себя и небрежно, даже с презрением разделался с «му’ой» и «деревянным велосипедом». А девушка подивилась силе твоего разочарования, прочтенного в глазах.
— Ты Пряхину покажи, — посоветовала она. — Хорлин не последнее слово и Дерягин тоже.
— Ни за что! Зачем? Ну на кой это мне? Наплевать!
Наплевать, к счастью, не удалось. О твоем детище откуда-то узнали. Впрочем, вовсе не откуда-то. Ванька «возбудил вопрос», он любит возбуждать вопросы, как говорится, хлебом не корми.
В цехе появился Выкин, называемый на заводе помесью бриза с техникой безопасности. В случаях, когда он представляет технику безопасности — а это почти всегда неприятно (что уж приятного в разных неудачных случаях и авариях?), — он выглядит мрачным и даже побитым. Зато если он выступает в качестве бриза, он становится совсем другим: добрым и веселым человеком. Вот и к Борису в цех пришла сама доброжелательность.
— Давай, Эдисон, свое изобретение. Зарегистрирую в толстую книгу и дам ход моментальный.
— Порвал к чертям! — столь же весело сообщил ты.
— Давай, давай, начальство повелело заинтересоваться.
— Серьезно, порвал! Это же ерунда на постном масле и деревянная мура. Понял, товарищ бриз?
Выкин так и ушел ни с чем. Но ненадолго. Вскоре он опять появился, и на этот раз не один. Пришел Пряхин, за ним Дронов и Курдюмов. И Дерягин приплелся вслед за ними. Борис рассказывать про свою выдумку отказался.
— Не надо, Борис, мы же не виноваты, — смешливо надул щеки Коля Курдюмов.
Он пришел прямо из своего знойного цеха и принес тепло гигантов-автоклавов. На улице дул холодный ветер с дождем. Пряхин давно ходил в драповом порыжевшем пальто, Дронов — в телогрейке, а Коля так и не сменял тоненькую поблекшую футболку.
— Нуте-с, пожалуйте сюда, — строго приказал Пряхин.
Все столпились у промывочных чанов. Ты с великой неохотой выдавливал из себя по словечку. Хорошо, что слушали тебя внимательно и заинтересованно, исключая Дерягина с его отчужденным видом.
