В конце мая 1497 г. в Вендене по предложению магистра состоялся съезд ливонских городов, на котором рассматривался вопрос о новом посольстве магистра в Россию с целью достижения окончательной договоренности о съезде с русскими. Было решено договориться с русскими о съезде в Нарве 2 февраля 1498 г. Ливонские города и магистр обратились с письмами к вендским городам, в которых просили их прислать на съезд больших полномочных послов^[977]. Учитывая важность для судьбы русско-ганзейских отношений предстоящего съезда с русскими, ливонские города хотели создать единый фронт ганзейских городов.

Но и в этот критический момент со всей силой проявились отсутствие единства в Ганзейском союзе и забота отдельных групп городов о своих собственных интересах. Так, в ответ на информацию Любека Кельн, Бремен, Данциг и другие ганзейские города отказались послать своих послов на съезд, передав полномочия для этого Любеку^[978]. Не встретило одобрения со стороны городов и предложение Любека ввести в случае неудачи съезда с русскими общий запрет торговли с новгородцами, псковичами и москвичами. Данциг в письме к Любеку писал, что в крайнем случае он согласен запретить своим купцам поездки в Новгород и торговлю с русскими в Ливонии, но он не намерен чинить препятствия русским купцам, приезжающим в Литву, Польшу или Пруссию. Мотивы, которые руководили при этом городами Восточного Поморья, хорошо показаны в письме Торна Данцигу: Торн опасался, что в случае запрета торговли русские к большому убытку городов будут искать другие дороги для торговли — из Вильны или Варшавы в Бреславль, Лейпциг, Нюрнберг или Франкфурт-на-Майне, а может быть, и дальше в Венецию^[979]. Переписка Данцига и Торна интересна не только потому, что она ярко рисует позицию городов Восточного Поморья, заинтересованных в сохранении торговли с Россией. Эта переписка представляет для нас большой интерес и в силу того, что она позволяет в какой-то мере судить о степени развития торговли русских купцов за границей. Если ганзейские города Восточного Поморья соглашались на запрет поездок в Новгород и торговли своих купцов с русскими в Ливонии при условии разрешения торговли русских купцов в Польше, Литве и Пруссии, то это означает, что приезд русских купцов компенсировал бы в какой-то мере запрет ганзейским купцам поездок в Новгород и что, следовательно, торговля русских купцов в названных странах была значительной. Показательны также опасения городов Восточного Поморья, что запрет приезда русских купцов приведет к развитию их поездок через Литву и Польшу в Центральную Германию и, может быть, дальше, в Италию. Поморские города опасались, что русские купцы будут пользоваться: новым, сложившимся в конце XV в. сухопутным торговым путем, связывавшим (через Литву и Польшу) Россию с Центральной Германией в обход традиционных путей ганзейской торговли^[980]. Эти опасения были, возможно, преувеличенными, но они, как и все содержание переписки Данцига и Торна, свидетельствуют об интенсивности заграничной торговли русского купечества.

Пока ганзейские города вели между собою переписку по поводу предстоящего съезда с русскими и его возможных последствий, магистр отправил в Россию свое седьмое посольство. Посол магистра Гартлеф Пеперзак 9 июня выехал в Новгород и возвратился 16 октября^[981]. В Новгороде он вел переговоры с новгородскими наместниками — князьями Даниилом Александровичем и Семеном Романовичем. Наместники передали Пеперзаку согласие великого князя на съезд в Нарве; по поводу же задержанных ревельцев подтвердили, что они будут освобождены только после выдачи «злодеев», виновных в казнях русских в Ревеле^[982]. Посольство Пеперзака летом — осенью 1497 г. было последним до Нарвского съезда 1498 г. посольством магистра, имевшим целью урегулировать русско-ганзейский конфликт.

Материалы посольств магистра и связанная с ними документация интересны уже потому, что являются единственным источником, освещающим, хотя и очень скудно, позицию русского правительства в ближайшие после закрытия ганзейского двора годы. Для нее характерны два момента: 1) требование выдачи «злодеев», виновных в насилиях над русскими и казнях русских в Ревеле, 2) стремление к непосредственным переговорам с ганзейскими городами.

Требование выдачи «злодеев», несколько раз сформулированное в ответах великого князя и новгородских наместников послам магистра, подтверждает, на наш взгляд, правильность высказанного выше предположения о том, что закрытие ганзейского двора в Новгороде, последовавшее в ответ на казни русских в Ревеле, означало объективно отказ правительства Ивана III признавать юрисдикцию, действовавшую в сфере русско-ганзейских и русско-ливонских отношений; недаром под «злодеями» подразумевались в первую очередь ревельские судьи, вынесшие на основе этой юрисдикции приговоры русским, виновным в уголовных преступлениях.

Но наряду с категорическим требованием «выдачи злодеев» русское правительство неоднократно выражало, как это уже отмечено, желание вступить в переговоры с ганзейскими городами об урегулировании конфликта. В конце 1494 г. или начале 1495 г. новгородский наместник предлагал рату Ревеля устроить съезд на границе^[983]. Летом 1495 г. в ответ на посольство представителя Дерпта Эльфиринкгузена Иван III дал охранную грамоту для посольства городов. Послам магистра представители великого князя неоднократно передавали, как мы указывали, его желание о съезде с представителями ганзейских городов. Эти шаги русского правительства, как и постепенное смягчение положения задержанных ганзейских купцов, а потом и освобождение их, свидетельствуют, как нам кажется, о том, что русское правительство отнюдь не собиралось уничтожать навсегда торговлю ганзейцев в Новгороде: на закрытие ганзейского двора оно смотрело как на временную меру, рассчитанную на достижение определенных целей. В качестве такой цели источники называют выдачу «злодеев» — требование, осуществление которого должно было повлечь (таков логический вывод) изменение традиционной юрисдикции. Но вряд ли мы ошибемся, если предположим, что названным требованием программа русского правительства не ограничивалась. Подтверждение этому предположению дают материалы русско-ганзейских переговоров в Нарве в феврале 1498 г., о которых речь пойдет далее.

Главной целью, которую ставили перед собой ганзейские города в возникшем русско-ганзейском конфликте, являлось, как это показывают рассмотренные материалы, освобождение арестованных купцов и возвращение конфискованных товаров. По-видимому, на первых порах города надеялись добиться этой цели при помощи посредников, без прямых переговоров с русским правительством. Что города не желали вступать в непосредственные переговоры с русскими властями, доказывается фактами: на предложение новгородских наместников о съезде рат Ревеля в начале 1497 г. ответил отказом;^[984] охранная грамота, данная Иваном III летом 1495 г. для посольства ганзейских городов, не была реализована. Очевидно, города избегали переговоров с русскими, опасаясь, что в ходе их может встать вопрос о дальнейшем пересмотре основ русско-ганзейских отношений (в частности, в вопросах юрисдикции), и лишь под влиянием настойчивости, проявленной русским правительством, они согласились в конце концов на съезд.

Готовясь к съезду, города выработали свою платформу, которая изложена в инструкции рата Любека его послам на съезд в Нарве (инструкция датирована 15 декабря 1497 г.). Центральное место в инструкции занимали пункты 13, 14, 16, 28, касающиеся четырех ревельских купцов, задержанных в Новгороде, и конфискованных у ганзейцев товаров. Эти пункты гласили: «послам стоять» на том, что немецкие купцы с товарами были задержаны в Новгороде вопреки справедливости и крестоцелованию; если русские хотят покончить с конфликтом, то прежде всего надо рассмотреть вопрос о конфискованных товарах и четырех задержанных ревельцах; если что-то из товаров пропало, то пропавшее надлежит оплатить; если великий князь товары и задержанных ревельцев не захочет освободить, а потребует сначала выдачи ревельских судей, которые судили его подданных, то на это возразить, что если должно быть так, что подданных великого князя, которые в ливонских городах совершают преступления, подлежавшие суду, следует заключать в оковы и отсылать в Новгород, чтобы их там судили по своему обычаю, как они (русские) хотят, то русские по отношению к немцам, которые в их стране совершают преступления, должны поступать так же. Специальные пункты инструкции (21–22) были посвящены вопросу о нововведениях в Новгороде в торговле солью и медом: послам предписывалось в случае, если русские будут настаивать на взвешивании соли и меда, на это не соглашаться и требовать, чтобы торговля солью и медом велась «по старине». В ряде пунктов рассматривался вопрос о торговом мореплавании русских: пункт 20 гласил, что если русские, ссылаясь на Нибуров мир,^[985] будут говорить, что они должны иметь «чистый путь» на Готланд, отвечать им, что Готланд принадлежит теперь датскому королю, а где это зависит от городов, там русские могут иметь «чистый путь»; в пункте 23 говорилось, что если русские захотят в Любек или другие заморские города плавать со своими товарами, чего не подобает делать, то отвечать, что по этому вопросу нет никакого приказа от городов и что поступать следует «по старине»^[986].