1 Английская национальная игра в мяч.

Артиллерист замолчал и положил свою загорелую руку мне на плечо.

— В конце концов нам, может быть, и не так много придется учиться, прежде чем… Вы только представьте себе: четыре или пять боевых треножников вдруг начинают двигаться… тепловой луч вправо и влево… И не марсиане на треножниках, а люди, — люди, научившиеся управлять ими. Может быть я еще увижу этих людей.

Представьте, что в вашей власти одна из этих машин, да еще тепловой луч, который вы свободно можете направлять куда угодно. Вообразите, что вы всем этим управляете. Что за беда, если после такой прогулки вас истолкут в порошок? Вот марсиане выпучат от удивления свои хорошенькие глазки! Разве вы не видите их? Не видите, как они спешат, задыхаясь, пыхтя, ухая, к остальным машинам? Везде что-нибудь не в порядке. И хлоп, бац, бум, дзынь! В тот самый миг, когда они уже карабкаются наверх, — бац! — является тепловой луч, и человек снова овладевает землей.

Пылкое воображение артиллериста, его уверенный тон и несомненное мужество произвели на меня глубокое впечатление. Я без колебания поверил в его пророчество о судьбах человеческого рода и в осуществимость его планов. Читатель, который сочтет меня слишком легковерным и глуповатым, пусть сравнит свое положение с моим: он читает спокойно и сосредоточенно, я же слушал моего собеседника, забившись в кусты и вздрагивая от каждого шороха.

Мы беседовали об этом все утро; потом вылезли из кустов и, осмотревшись, нет ли где-нибудь марсиан, быстро направились к дому на Петнийском холме, где артиллерист устроил себе берлогу. Она находилась в угольном погребе, и когда я осмотрел ту работу, на которую он потратил целую неделю, — это была какая-то нора, не более десяти метров длиной, а он намеревался соединить ее с главной сточной трубой Петнийского холма, — я впервые понял, как велика пропасть между его мечтами и его силами. Такую ямку я мог бы вырыть за один день. Но я все еще верил в него и трудился вместе с ним над его норой до самого полудня. У нас была садовая тачка, и мы свозили вырытую землю к кухонной плите. Затем мы подкрепились жестянкой консервированного черепахового супа и вином из соседней кладовой. Странно сказать, я чувствовал большое душевное облегчение. Эта упорная тяжелая работа позволяла забыть о чуждом уродливом мире, окружавшем нас. Пока мы работали, я обдумывал план моего товарища, и в мозгу моем начали зарождаться возражения и сомнения, но я не переставал трудиться все утро, радуясь, что могу заняться каким-нибудь делом. Однако, проработав около часу, я уже стал вычислять, сколько надо прорыть, чтобы достичь центрального стока, и сообразил, что мы рискуем совсем не добраться до него. Потом

я стал недоумевать: зачем собственно мам нужно копать этот длинный туннель, когда можно просто проникнуть в сеть сточных труб через один из люков на улице и уже оттуда проложить ход к дому. Мне показалось далее, что дом выбран неудачно, и потому без всякой пользы придется вести слишком длинный туннель.

В ту самую минуту, когда начались мои сомненья, артиллерист перестал копать и посмотрел на меня.

— Здорово поработали, — сказал он и бросил заступ. — Надо передохнуть немного… Я думаю, пора пойти понаблюдать с крыши дома.

Я настаивал на продолжении работы, и после некоторого колебания он снова взялся за лопату. Вдруг мне пришла в голову одна мысль. Я остановился. Он тоже перестал копать.

— Почему вы разгуливали по лугу, вместо того чтобы работать здесь? — спросил я.

— Просто хотел освежиться, — ответил он. — Я уже шел назад. Ночью безопасней.

— А как же работа?

— Нельзя же все время работать, — сказал он, и я понял, что это за человек. Он колебался, держа заступ. — Надо пойти на разведку, — сказал он. — Если кто-нибудь подойдет близко, то может услышать, как мы копаем, и застигнет нас врасплох.

У меня пропала охота спорить с ним. Мы вместе полезли на чердак и, стоя на лесенке, поглядели в слуховое окно: марсиан нигде не было видно. Мы вылезли на черепичную крышу и соскользнули вниз под прикрытием парапета.

Большая часть Петнийского холма была скрыта за деревьями, но мы увидели внизу реку с порослью красной травы и тоже покрасневшую, залитую водой нижнюю часть Ламбета. Красный вьюн карабкался по деревьям вокруг старого дворца; ветви, сухие и мертвые, с блеклыми листьями, торчали среди пурпурных кистей. Любопытно отметить, как тесно распространение этих растений было связано с присутствием текучей воды. Так, например, около нас, на вершине холма, их совсем не было. Здесь росли — ярко зеленеющий лавр, альпийский ракитник, красный боярышник, калина. Поднимавшийся за Кенсингтоном густой дым и голубоватый туман окутывали холмы на севере.

Артиллерист стал рассказывать мне, что за люди остались в Лондоне:

— На прошлой неделе какие-то сумасшедшие зажгли электричество. На освещенной Риджентс-стрит и на Цирковой площади толпы размалеванных, оборванных пьяниц — мужчин и женщин — бесновались и плясали до рассвета. Мне рассказывал об этом один человек, который там был. А когда рассвело, они заметили, что боевой треножник стоит недалеко от Ленгхема, и марсианин смотрит на них. Бог знает, сколько времени он там простоял. Потом пошел на них и нахватал больше сотни людей, слишком пьяных или слишком напуганных, чтобы спасаться бегством.

Любопытный эпизод, характерный для времени, о котором история вряд ли даст полное представление.

После этого рассказа артиллерист в ответ на мои вопросы снова перешел к своим грандиозным планам. Он страшно увлекался и так красноречиво говорил о возможности захватить хотя бы один боевой треножник, что я снова готов был ему поверить. Но все-таки я уже понимал, с кем имею дело, и догадался, почему он считает всего важнее «ни в коем случае не торопиться». Я заметил также, что теперь он уже не говорит о том, что лично захватит треножник и будет сражаться.

Потом мы снова вернулись в угольный погреб. Никто из нас не подумал снова приняться за работу, и когда артиллерист предложил закусить, я охотно согласился. Он вдруг стал чрезвычайно щедр; после того как мы насытились, он куда-то ушел и вернулся с несколькими превосходными сигарами. Мы закурили, и оптимизм его еще более увеличился. Он уже готов был считать встречу со мной важным событием.

— В погребе есть шампанское, — сказал он.

— Нам бы лучше налечь на красное бургонское из Темзы, — ответил я.

— Нет, — сказал он, — сегодня я угощаю. Шампанского! Нам предстоит нелегкая задача. Необходимо отдохнуть и собраться с силами, пока можно, Взгляните-ка на эти мозоли!

После еды, вдруг вспомнив, что сегодня праздник, он предложил сыграть в карты. Он научил меня игре в джокер. Мы поделили между собой Лондон, — причем мне досталась северная часть, а ему южная, — и стали играть на приходские участки. Любому трезвому человеку это может показаться нелепым и глупым, но тем не менее это сущая правда. И, что всего удивительнее, я чрезвычайно увлекся этой игрой.

Странное существо человек! В то самое время, когда всему роду людскому грозила гибель или ужасающий упадок, мы, ничего не видя впереди, кроме самой страшной смерти, могли с интересом следить за случайными комбинациями кусочков разрисованного картона и с азартом кричали «джокер!» Потом артиллерист выучил меня игре в покер, а я три раза подряд обыграл его в шахматы. Когда стемнело, мы были до того увлечены, что даже рискнули зажечь лампу.