Поэтому-то весь этот расцвет умственной предприимчивости никогда не распространялся за пределы небольшого кружка, стоящего в тесной связи с группой философов, объединенных первыми двумя Птолемеями. Состояние это можно сравнить со светом фонаря, сокрытого заслонкой от остального мира. Быть может, внутри фонаря пламя и пылает ярким светом, но все же оно остается сокрытым. Остальной мир шел своим путем, не подозревая, что уже было посеяно семя научного знания, которому суждено было в будущем произвести такой решительный переворот. Вскоре Александрию окутала тьма предрассудков и ханжества; но в течение тысячи лет в этой тьме таилось семя, посеянное Аристотелем. И вот оно ожило и пустило ростки и в течение нескольких столетий стало тем широко разветвленным деревом знания и ясных понятий, которое теперь изменяет всю человеческую жизнь.
Александрия не была единственным центром греческой умственной деятельности в III в. до Р. Х. Среди распадающихся обломков недолговечного царства Александра было много других городов с блестящей умственной культурой. Таковы были: греческий город Сиракузы в Сицилии, где мысль и науки процветали в течение двух веков, или обладавший обширной библиотекой Пергам в Малой Азии. Но этот блестящий эллинский мир был теперь поражен нашествием с севера. Новые северные варвары, галлы, устремились на него по следам, проложенным некогда предками греков, а также фригийцами и македонянами. Они делали набеги, грабили и разрушали. А вслед за галлами явился новый победоносный народ из Италии – римляне, которые постепенно покорили западную половину обширного государства Дария и Александра. Они были способным, но мало одаренным воображением народом и предпочитали закон и выгоду науке и искусству. Из Центральной Азии также появились новые пришельцы, стремившиеся расшатать и подчинить себе царство селевкидов и отрезать западный мир от Индии. Это были парфяне, орды наездников, вооруженных луком и стрелами, которые в III столетии до P. X. играли по отношению к греко-персидской империи Персеполиса и Суз приблизительно такую же роль, как мидяне и персы в VII и VI веке. И еще другие кочевые народы приближались с северо-востока: народы не белокурые, не принадлежавшие к северной расе, не говорившие на арийском наречии, а желтокожие, черноволосые и говорящие на монгольском наречии. Но об этих народах мы будем говорить дальше.
Глава XXVIII. Жизнь Гаутамы Будды
Возвратимся теперь на триста лет назад и расскажем про великого учителя, поколебавшего почти все основы религиозной жизни Азии. То был Гаутама Будда, проповедовавший своим ученикам в Бенаресе, в Индии, приблизительно в то время, когда Исаия изрекал свои пророчества в Вавилоне, а Гераклит в Ефесе углублялся в свои отвлеченные изыскания о причинах и свойствах бытия. Все они жили в одно и то же время, в VI веке до P. X., – каждый не подозревая о существовании другого.
VI век до P. X. – один из самых поразительных во всей истории. Повсюду (о Китае мы расскажем впоследствии) человеческое мышление пробуждалось к новым идеям. Всюду люди отрезвлялись, сбрасывали традиции царской власти и власти жрецов с их кровавыми жертвоприношениями и стремились разрешить вопросы самого глубокого значения. Казалось, что после детства, длившегося 20 000 лет, люди достигли зрелости.
Первоначальная история Индии чрезвычайно темна. Когда-то, быть может, за 2000 лет до P. X., народ, говорящий на арийском наречии, вторгся с северо-запада в Индию; произошло это либо одним общим нашествием, либо многими отдельными нападениями; но несомненно, что народ этот распространил свои обычаи и свой язык почти по всей Северной Индии. Та разновидность арийского языка, на которой он говорил, называется санскритом. Народ этот застал в области, лежащей между Индом и Гангом, смуглых туземцев, обладавших более совершенной цивилизацией, но в то же время отличавшихся слабохарактерностью. Пришлый элемент и туземцы, по-видимому, не слились вместе в одно целое, как это произошло с греками и персами. Они оставались чужды друг другу. К тому времени, когда перед нами начинает смутно вырисовываться древнейшая история Индии, общественный строй ее успел уже скристаллизоваться, образовав несколько определенных слоев, каждый из которых подразделялся на большее или меньшее число частей; между этими слоями не допускалось ни совместной трапезы, ни женитьбы, ни свободного общения. И в продолжение всей истории продолжалось это строгое подразделение на касты. Это придает индусскому населению нечто своеобразное, непохожее на свободно общающиеся европейские и монгольские классы общества. Население Индии, строго говоря, представляет своего рода общину каст.
Сиддхартха Гаутама принадлежал к аристократической семье, управлявшей небольшой областью, расположенной на склоне Гималайских гор. Девятнадцати лет он женился на красавице, своей двоюродной сестре. В этом залитом Солнцем мире, среди садов, рощ и орошенных рисовых полей, он жил, играл и охотился. Но как раз эта-то жизнь и была причиной пробудившегося в нем чувства неудовлетворенности. То было страдание возвышенного ума, ищущего применения. Он чувствовал, что это существование не было истинной жизнью, а лишь праздником жизни, праздником, который длился слишком долго.
Сознание неизбежности болезни и смерти, неустойчивости и неполноты человеческого счастия поразило ум Гаутамы. В этот период внутреннего разлада он встретился с одним из странствующих аскетов, которых и тогда было уже много в Индии. Люди эти жили, подчиняясь известным строгим правилам, посвящая много времени религиозному размышлению. Считалось, что они были способны глубже других постигнуть истинный смысл жизни, и Гаутамой овладело страстное желание последовать их примеру.
В его жизнеописании говорится, что в ту минуту, как он размышлял об этом, ему принесли известие, что его жена разрешилась от бремени сыном-первенцом. «Это еще новое звено в тех узах, которые я должен разбить», – сказал Гаутама. Он вернулся домой среди ликования своих родичей. Было устроено великолепное пиршество с танцами профессиональных танцовщиц, чтобы отпраздновать рождение этих «новых уз», а ночью Гаутама вдруг проснулся в большом волнении, «как человек, которому сообщили о пожаре в его доме». Он решил немедленно покинуть счастливую, бесцельную жизнь. Бесшумно подошел он к порогу комнаты своей жены, которая мирно спала, окруженная цветами, с младенцем-сыном на груди, и посмотрел на нее при свете лампады. Страстное желание схватить ребенка и в первый и последний раз перед уходом крепко прижать к своей груди охватило его, но страх разбудить жену удержал Гаутаму. Он отвернулся и, выйдя, очутился в ярком Лунном сиянии индийской ночи, сел на коня и исчез вдали.
Далеко уехал Гаутама в эту первую ночь; утром он был уже в стране, не принадлежащей к их княжеству. Там, вблизи песчаной реки, он слез с лошади, обрезал мечом свои длинные кудри, снял с себя все украшения и отослал их вместе с мечом, на лошади, обратно домой. Продолжал путь свой далее, он вскоре встретил бродягу-оборванца, обменялся с ним одеждой, и тогда, освободившись от земных пут, почувствовал себя свободным продолжать свой путь в поисках мудрости. Он отправился на юг, к гористому отрогу гор Виндхиа. Там, в пещерах, жило много мудрецов и отшельников. Изредка они посещали город, где покупали все необходимое для удовлетворения своих скромных потребностей. Поучения свои они передавали устно всем желающим приходить и слушать их. Гаутама был посвящен во все премудрости современной ему метафизики. Но его проницательный ум не был удовлетворен предлагаемыми ему решениями занимающих его вопросов.
Индусы всегда были склонны верить, что власть и знание могут быть приобретены путем крайнего аскетизма – постом, лишением сна, самобичеванием, – и Гаутама пошел по этому пути. Вместе с пятью товарищами-учениками он отправился в джунгли и там предался посту и жестоким самоистязаниям. Слава его разрасталась «подобно звуку колокола, висящего на небесном своде». Но все это не давало ему сознания постигнутой истины. Однажды он ходил взад и вперед, стараясь, несмотря на свою слабость, предаваться размышлению. Внезапно он упал в обморок. Когда же он пришел в себя, ему вдруг стало совершенно ясно, что искать достижения мудрости на этом пути было совершенно напрасной затратой сил.
