Редвуд с изумлением заметил, что Уинклс смущен.

– А я думал, вы сомневались, следует ли применять этот порошок, – сказал он.

– Это было минутное сомнение.

– И вы не собираетесь прекратить…

– В отношении вашего малыша? Конечно, нет!

– Насколько я понимаю, это было бы убийством.

– Я бы ни за что на это не пошел.

– Вы получите порошок, – сказал Редвуд.

– А не могли бы вы…

– Нет, – сказал Редвуд. – Никаких рецептов не существует. Простите за откровенность, Уинклс, но напрасно вы стараетесь. Я приготовлю порошок сам.

– Что ж, мне все равно, – буркнул Уинклс, метнув злобный взгляд на Редвуда. – Да, все равно. – И, чуть помедлив, прибавил: – Уверяю вас, меня это ничуть не огорчает.

Когда Уинклс ушел, Бенсингтон стал перед камином и посмотрел на Редвуда.

– Ее светлость, – задумчиво сказал он.

– Ее светлость, – откликнулся Редвуд.

– Это принцесса Везер-Дрейбургская!

– Ни много ни мало троюродная сестра самого…

– Редвуд, – сказал затем Бенсингтон, – я знаю, это смешно, но… как, по-вашему, Уинклс понимает?

– Что именно?

– Понимает он, что это такое? – Бенсингтон невидящими глазами уставился на дверь и понизил голос. – Понимает он по-настоящему, что в семействе… в семействе его новой пациентки…

– Ну, ну, – поторопил Редвуд.

– В семействе, где все испокон веку были несколько…

несколько ниже…

– Ниже среднего роста?

– Да. И вообще в этой семье все всегда были уж так скромны, решительно ничем не выделялись… а он собирается вырастить августейшую особу совершенно выдающуюся… такого… такого роста! Знаете, Редвуд, боюсь, тут есть что-то… это почти государственная измена.

Он перевел глаза на Редвуда.

– Вот, ей-богу, он ничего не понимает! – воскликнул

Редвуд и погрозил камину пальцем. – Этот человек вообще ничего не знает и не понимает. Меня это злило, еще когда он был студентом. Ничего не понимает. Он сдавал все экзамены, запоминал все факты, а знаний у него было ровно столько же, сколько у книжной полки, на которой стоит

Британская энциклопедия. Он и теперь ничего не знает и не понимает. Такой Уинклс способен воспринять только то, что прямо и непосредственно касается его великолепной персоны. Он начисто лишен воображения, а потому не способен к познанию. Лишь такой безнадежный тупица и может сдать столько экзаменов, так хорошо одеваться и стать таким преуспевающим врачом. То-то и оно! Он все слышал, все видел, мы ему обо всем говорили, – и, однако, он совершенно не понимает, что натворил. У него в руках

Чудо, на Чудо-пище он уже заработал себе чудо-имя, а теперь кто-то допустил его к августейшему ребенку, и он поистине делает чудо-карьеру! И ему, разумеется, не приходит в голову, что перед семейством Везер-Дрейбургов скоро встанет огромной трудности задача – принцесса ростом в тридцать с лишним футов… но где уж ему до этого додуматься!

– Будет страшный скандал, – заметил Бенсингтон.

– Да, примерно через год.

– Как только увидят, что она все растет и растет.

– Разве что постараются это скрыть… Так всегда делается…

– Такое не спрячешь, это не иголка.

– Да уж!..

– Что же они будут делать?

– Они никогда ничего не делают – королевским семействам это не подобает.

– Ну, что-то предпринять все-таки придется.

– Может быть, она сама найдет выход?

– О господи! Вот это да!

– Они ее запрячут подальше. Такие случаи в истории бывали. – И Редвуд вдруг совсем некстати захохотал. – Ее громаднейшая светлость! Резвое дитя в Железной маске!

Им придется посадить ее в самую высокую башню родового замка Везер-Дрейбургов, она будет расти все выше и выше, – и они станут пробивать потолки, этаж за этажом…

Что ж, я и сам в таком нее положении. А Коссар со своими тремя мальчуганами? А… ну и ну!

Но Бенсингтон не смеялся.

– Будет страшный скандал, – повторил он. – Просто ужасный. Хорошо ли вы все это обдумали, Редвуд? Может быть, разумнее предупредить Уинклса? Может быть, постепенно отлучим вашего малыша от Пищи и… и удовольствуемся чисто теоретическими выкладками?

– Посидели бы вы полчасика у нас в детской, когда

Пища чуть запаздывает, по-другому бы заговорили! – с досадой сказал Редвуд. – Предупредить Уинклса – ну нет!

Раз уж нас захватило течением, страшно не страшно, а придется плыть.

– Значит, придется, – ответил Бенсингтон, задумчиво уставясь на носки своих башмаков. – Да. Придется плыть.

И вашему малышу придется плыть, и мальчикам Коссара –

он кормит Пищей всех троих. Коссар не признает полумер

– все или ничего. И ее светлости придется. И всем вообще.

Мы будем и дальше готовить Пищу. И Коссар тоже. Ведь это только самые первые шаги, Редвуд. Нам еще многое предстоит, это ясно. Впереди величайшие события, невероятные… Я себе и представить не могу, Редвуд… Вот только одно…

Он принялся разглядывать свои ногти, потом сквозь очки кротко поглядел на Редвуда.

– А знаете, – сказал он, – в иные минуты я склонен думать, что Кейтэрем прав. Наша Пища опрокинет все соотношения и пропорции в мире. Она изменит… да она все на свете изменит!

– Что бы она там ни меняла, а мой малыш должен и дальше ее получать, – сказал Редвуд.

На лестнице послышались торопливые тяжелые шаги, и в дверь просунулась голова Коссара.

– Ого! – сказал он, поглядев на их лица, и вошел. – Что у вас тут стряслось?

Они рассказали ему о принцессе.

– Трудная задача? – вскричал он. – Ничего подобного!

Она будет расти, только и всего. И ваш мальчик тоже. И

все, кому дают Пищу, будут расти. Как на дрожжах. Ну и что же? В чем загвоздка? Так оно и должно быть. Ясно даже младенцу. Что вас смущает?

Друзья попытались объяснить ему.

– Прекратить?! – завопил Коссар. – Да вы что? Даже если бы вы и захотели – шалишь! Вам теперь податься некуда. И Уинклсу податься некуда. Так оно и должно быть. А я-то не мог понять, что надо этому проныре. Теперь ясно. Ну и в чем дело? Нарушит пропорции? Разумеется. Изменит все на свете? Непременно. В конечном счете перевернет всю жизнь, судьбы человеческие. Ясно. Само собой. Они попытаются все это остановить, но они уже опоздали. Они всегда опаздывают. А вы гните свое и делайте больше Пищи, как можно больше. Благодарите бога, что не зря живете на земле.

– А столкновение интересов? – возразил Бенсингтон. –

А социальные конфликты? Вы, видно, не представляете себе…

– Мямля вы, Бенсингтон, – сказал Коссар, – размазня.

Этакий талантище, даже страшно, а воображает, что все его назначение в жизни – пить, есть и спать. Для чего, по-вашему, создан мир – чтобы в нем хозяйничали старые бабы? Ну, да теперь уж ничего не попишешь, придется вам делать свое дело.

– Боюсь, что вы правы, – вздохнул Редвуд. – Понемножку…

– Нет! – оглушительно крикнул Коссар. – Никаких «понемножку»! Давайте побольше Пищи, да поскорее!

Засыпьте ею весь мир!

В своем возбуждении он даже сострил – взмахнул рукой, как бы изображая кривую, вычерченную некогда

Редвудом.

– Помните, Редвуд? Вот так, только так!

Как видно, и материнской гордости есть предел; миссис

Редвуд достигла его в тот день, когда ее отпрыск, едва ему исполнилось шесть месяцев, проломил свою дорогую колясочку и с громким ревом прибыл домой на тележке молочника. Весил он в то время пятьдесят девять с половиной фунтов4, ростом был сорока восьми дюймов и мог поднять шестьдесят фунтов. Наверх в детскую его тащили вдвоем –

кухарка и горничная. После этого случая стало ясно, что не сегодня-завтра разоблачения не миновать.

Однажды, вернувшись из лаборатории, Редвуд застал свою несчастную жену за чтением увлекательнейшего журнала «Могущественный атом»; она тотчас отшвырнула журнал, кинулась к мужу и разразилась слезами.

– Скажи, что ты сделал с ребенком! – рыдала она у него на груди. – Что ты с ним сделал?!

Редвуд обнял ее и повел к дивану; надо было как-то оправдываться.